Черно, чернобровая страсть моя

Я не знал её имени.
Знал только — чернобровая.
Знал только — вольная.
Знал только — не моя.

А она ходила по аулу,
Как чужая среди своих.
Улыбалась — но не им.
Пела — но не для них.

Старики качали головами:
«Не к добру такая воля».
А она смеялась в ответ
И уходила в поле.

Там, где ветер, там, где травы,
Там, где небо до земли,
Она строила свой дом
Из молчанья и любви.

Я однажды пошёл за ней.
Просто так. Не звал. Не ждал.
Она села у воды.
Я рядом встал.

И сказала:
«Знаешь, Егор,
Вода никогда не спрашивает,
Куда ей течь.
Она просто течёт.
Я тоже так хочу».

Я не ответил.
Дурак.
Надо было сказать:
«Ты и есть эта вода.
Ты уже течёшь».

Но я молчал.
И она ушла.
А я остался.
И с тех пор —
Пишу.

Эх ты, озорница вольная,
Где край твоей мечты?
В глазах — то нежность хмельная,
То пламя из груди.

Чернобровая.
Ты — песня.
Которую не допеть.
Не забыть.
Не переписать.

Говорят, её видели в горах,
Где орлы не боятся высоты.
Говорят, она пела в облаках,
И слова её были просты.

Говорят, она мыла росой
Свои чёрные кудри в тиши.
Говорят, что она с луной
Говорила о чём-то души.

А потом — ни следа, ни вести,
Только ветер свистит в проводах.
Может, где-то на краешке песни
Она ждёт нас в чужих городах.

Может, в поле, где зреет пшеница,
Может, в море, где тонет закат.
Может, там, где рождается птица,
Что летит наугад.

Я не знаю. И знать не надо.
Знать — не то. Важно — помнить и петь.
Чернобровая. Ты — отрада.
Тебя не забыть. Не стереть.

И когда я уйду за тобою,
В тот же ветер, в ту же траву,
Я скажу: «Я не жил с тобою.
Но я жил. И тебя я зову».

Чернобровая!
Ты — вольная!
Ты — песня!
Ты — миг!
Ты — век!
Ты — ветер!
Ты — здесь.
Ты — везде.
Ты — никто.
Ты — все.

И пусть земля тебе будет — ветер.
Пусть небо тебе будет — дом.
Пусть песня твоя не кончится.
Пусть.