Чудские страдания. часть пятая. зима

     Зима пришла в тот год рано. Ещё в середине ноября Чудское озеро схватило тонким, но крепким ледком, а по ночам мороз кусал так, что деревья трещали, как сухие вёсла. Онисим сидел на лавке, чинил сеть, но игла ходила в руках неловко — мысли всё время уносились в Псков, к тому низкому подворью у церкви Козьмы и Демиана.

     Дарья, заметив, что муж работает словно во сне, однажды не выдержала:
— Ты бы хоть бредень порвал — хоть что-то делал. А то глядишь в стену, будто щуку там высматриваешь.

     Он не ответил. Только воткнул иглу в моток бечёвки и вышел на крыльцо. Дышалось легко и больно, мороз щипал ноздри, а за деревней, где начиналось озеро, белел ровный, как скатерть, лёд. Рыбаки уже протоптали тропы к лункам, и кое-где дымились небольшие костры — мужики пережидали холод у прорубей.

     Онисим знал: с первым льдом на Чудском начиналась подлёдная ловля. Ловили тогда не сетями — подо льдом они путались и застревали, — а «котцами» и «мордами». Морда — это плетёная из ивовых прутьев верша конусной формы, в которую рыба заходила по запаху прикормки и не могла выбраться. Такие верши ставили под лёд, опуская на верёвках в заранее прорубленные лунки. А ещё использовали «заколы» — частокол из кольев, который ставили поперёк течения, чтобы рыба сама набивалась в ловушку.

     Но чаще всего, как деды, рыбаки пробивали лунки в ряд и сидели над ними с «удками» — длинными, до двух саженей, удилищами из берёзы или орешника, с леской из конского волоса и крючком, выкованным из железа. На крючок цепляли мотыля или мелкого пескаря, и ждали — по часу, по два, пока окунь или судак не клюнут. И хотя рыба зимой вялая и ленивая, зато сам улов считался чистым — в холодной воде снеток, плотва и окунь были жирными и сладкими на вкус.

     Онисим взял пешню — тяжёлый железный лом на деревянной ручке — и пошёл на лёд. За ним поспевали соседи: Гаврила, Степан да молодой Мишка. Пробили десяток лунок, расставили морды, закрепили их на жердях поверху. Возле самой глубокой лунки Онисим сел на корточки, опустил уду и замер.

      Вода в лунке была тёмной, почти чёрной, и казалась бездонной. Он смотрел в неё и видел не рыбу, а лицо — строгое, с мокрыми ресницами и горькой складкой у губ. «Зачем я к ней ходил? — думал он. — Только рану бередил. И ей, и себе. А теперь вот — лёд, тишина, и она в Пскове, на подворье, с чужими людьми».

      Он так задумался, что не заметил, как поплавок дёрнулся и ушёл под лёд. Рывок — и из лунки показался крупный окунь, полосатый, с красными плавниками, яростно бивший хвостом. Гаврила присвистнул:
— О, Кочетник, проснулся! А я уж думал, ты там на дно провалился.

      Онисим вытащил окуня на лёд, переломил ему хребет, положил в мешок. Но радости не было. Он снова опустил уду в воду и просидел так до самого вечера, пока мороз не начал забираться под тулуп, а ветер с озера не занёс лунки первым снегом.

      Домой он вернулся поздно. Дарья уже спала, прикрыв лицо рукой. Онисим повесил мокрую одежду у печи, съел тёплые щи и лёг. И во сне ему привиделась Марьяна — не в тёмном платье, а в той самой рубахе, в какой он видел её у реки, с распущенной косой. Она махала ему рукой с того берега, но перейти через воду не могла. А он стоял по колено в полынье и тянулся к ней, но лёд трещал и расходился у него под ногами.

     Проснулся в холодном поту.

     Прошла ещё неделя. Морозы окрепли, лёд стал аршинной (0,711м) толщины, и рыбаки уходили на озеро с рассвета до темна. Онисим работал как заведённый — будто хотел забыться в тяжком труде. Но каждое утро, выходя на лёд, он невольно смотрел в сторону дороги, что вела от Пскова. И каждый раз отворачивался, когда видел только пустую снежную гладь.

     А в канун Николина дня, когда Онисим с мужиками вытаскивал из-подо льда тяжёлые морды, полные окуня и плотвы, к берегу подъехали розвальни. Лошадь была худая, нездешняя, в санях сидела женщина в тёмном тулупе и платке, низко надвинутом на глаза.

      Онисим не сразу узнал её. А когда она подошла ближе и скинула платок — пешня выпала у него из рук и со звоном ушла в лунку.

      Марьяна стояла перед ним на льду — худая, с обветренным лицом, но с тем же огнём в глазах. В руках она сжимала сухой ивовый прутик, который он ей подарил в Пскове.

— Онисим, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я вернулась. Не выдержала я там, у чужих стен. Ты прав был — наша вода мутится, но мутится она для обоих. Я не звать тебя пришла, и не просить. Я пришла сказать: я здесь. И буду здесь, пока озеро не отпустит.

     Он стоял, не в силах вымолвить ни слова. Снег хрустел под ногами, ветер трепал его бороду, а где-то подо льдом плескалась рыба, не ведающая о человеческой тоске.

     А потом Онисим шагнул к ней — через лёд, через мороз, через все свои сомнения. И впервые за много месяцев взял её за руку так, как хотел тогда, в первый день — крепко, до боли, будто держал улов, который нельзя упустить.

     Гаврила, стоявший поодаль, крякнул и отвернулся:
— Вот ведь... рыба идёт — и баба идёт. Кто ж знал, что они по одному пути ходят.

     Онисим же, не слыша насмешек, глядел в её глаза и чувствовал, как внутри оттаивает то, что было сковано льдом долгие месяцы. А Марьяна положила его ладонь на свою щёку и прошептала:
— Холодный ты, Кочетник. Как вода зимняя. Но я отогрею.