Лина Костенко Берестечко. Раздел 2, стр. 11-20

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ДЖУРА МОЙ ЗА ВЫКУПОМ СМОТАЛСЯ.
И деньги те привёз, взмылив коня.
И начались другие уж мытарства.
найти своих, не теряя ни дня.

Саблю мне не вернули. Отдали лишь наших коней.
Расступились мурзы, и вышли мы из шатра.
Да и уехали — джура* и гетман его законный.
Да ещё ту пленницу на седло взяли, как будто мертва.

Она уж и нас боялась. Уговорил хана насилу.
Это дожил, Богдан, выкупленный на старость.
Хоть девушку спасли. Одну из всего ясыра*
Отсыпав хану за неё всё, что ещё осталось.

ПОЛЯ ОТСЫРЕЛИ ОТ МОРОСИ.
            Над ними небо как серяк
По самый горизонт тоска, тоска-печаль.
Такое безлюдье бесполезное и туга*.
Нигде нет ни кузнечика, ни плуга,
разве что полем заяц даст стрекача

ПОД ВЕЧЕР ВДРУГ СЛЕТЕЛОСЬ ВОРОНЬЁ.
Поднялся грай. Хотелось нам тепла.
Горелый дух пожарищ, залитых дождём
нам подсказал дорогу к деревням

Какой теперь ночлег? А никакой.
Кто примет нас, народ попропадал.
Да ещё, видно, промчал воин какой-то,
на всех плетнях макитры* порубал.

Постояли. Зашли в какой-то дворик.
Жилища нет. Сады ещё живы.
И всё бегут по двоечке, по двоечке
куропатки рябенькие в траве…

ЗАНОЧЕВАЛИ В СЕНЕ, СЛОВНО В ТУЧЕ.
И вновь пошли, полями напрямик.
А девушка какая! И глаза у неё жгучие.
Джура мой онемел, ломает прутик.

МЫ РАССПРОСИЛИ, ГДЕ ЕЁ СЕЛО.
Она кручинилась, что там застанет пустку.
Джура мой усадил её в седло,
поднял на руки как лепесток-пелюстку

И думал я: — Сестричка! Доченька!
Ну, спас я тебя, одну единственную.
А те все девчата и молодушки,
что их в Кафе туркам продадут,
что их на черноморские торговища,
сырицей* связанных, ведут?!..      (сыромятными ремнями)

Какая душа это вынесет, не знаю.
Они стонут, умоляют: защитите!
Простите меня. От Ворсклы до Дуная.
По самое море, по Стамбул, простите!

СТРАШНЫЙ СОЮЗ МОЙ 3 ХАНОМ, С ГИРЕЕМ.
Орда ордою, все берёт в ясыр.
…Джура укутал девушку в кирею*.
А тихий дождик в поле моросил.

ДЕВУШКА ПОВЕСЛЕЛА, ПЕЛА.
А молоденька! Ещё не на поре.
Как птенец, на груди у джуры спала.
Вот набралась страха в ханском шатре!

Возле своего села — там уже разрыдалась.
Пошла искать, может, какая родня.
И пока шла, всё ещё оглядывалась.
А джура мой молчит, пришпоривает коня.

В НОЧИ СКРИПЯТ ВОЗЫ. ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ ЕДУТ.
Куда глаза глядят, покидая своё.
Искать Украину в Украине.
Должна же где-то быть, где-то она да есть!
Своя. Свободная. Ещё не пропащая.
Где ею не владел ни лях и ни Аллах.
И Днестр, и Буг, Подолье и Брацлавщина
сами себя вывозят на волах.
Пробились кровью. Уставшие, ободранные.
Возы вытаскивают из трясин.
На возах ; старики, уже как мёртвые,
лицами к небу, навзничь все.

Где будет дом и где же ваш приют?
Поля кусок, и детям пропитание?
Скрипят телеги — куда-то на пустоши,
пустые земли, человеку без употребления.

А я стою, что-то сказать не годен.
Дорогу и меня смывает дождь.
Я разминаюсь со своим народом.
И лучше так. Никто не проклянёт.

Порою обожжёт мысль ледяная
вот люди идут, а сплошь одни руины.
Пока я их освобожу от ига,
так не мертва ли будет Украина?

…Где-то у воды остановившись подводой,
где уж волы к яслям заревут,
бездомные люди, жаждущие свободы,
свои стоянки слободой зовут.

Но какая беда этому народу!
Что он беду меняет на беду.
Ибо кто знает, найдёт ли там свободу,
или ещё одну построит слободу.

КАК ХОРОШО ВОЙТИ В КОРЧМУ
ОБЫЧНЫМ ДЯДЬКОЙ,
нащупав заскорузлыми пальцами
щелястые двери, постоять на пороге,
пятерней пригладить нечёсаную макитру, —
каждый тебе подвинется,
каждый к тебе выпьет.
каждый тебе обругает Хмельницкого!
Боже мой, что эти люди мелют!
Слова гоняют как плотву.
Ругают Хмеля,
все ругают Хмеля
за москалей, за татарву.
За эту мокву* непроторную.
За Берестечко, за вола
Даже ругают… за Гелену!
За  то, что ляшкою  была.
О Господи, оставьте в покое хоть Гелену!
По ту сторону света она уже не ляшка.

И дайте мне забыть Хмельницкого!
Ей-богу же ему, псяюси, не с мёдом.

Чёрный, худой, в грязной сорочке,—
вот ваш гетман,
льняные Сорочинцы!
Зеро. Ноль.
Человек без уваженья-шаны.
Вот ваш гетман,
Ромны и Ольшаны!

НИЧЕГО. ИДУ, УНИЖЕН ТРИЖДЫ.
Омою душу я в добре и зле.
Может, иногда гетману и нужно
пройтись пешком по своей земле?

…НОГИ МЕСИЛИ ГРЯЗЬ,
ДУША ЛЕТЕЛА НАД УКРАИНОЮ.
Поля и поля. Пионы и петух.
Дримайловка, Нехаевка, Сватки.
А где же мои Немиринцы и Гнивань,
Большое Дрюково, Драчи, Шабельники?!
Мой Лютеж, мой Перечим и Сущаны,
Копычинцы, Зозулинцы, Тальное,
Попасное, Очеретяное, Гречаное,
Затишное, Буряковое, Хмельное!
Прилуки, Луки, Липы, Липовеньки.
Лелековки, Берёзовки, Ставы.
Дубовий Гай, Гильцы, Берестовеньки,
Большие Бубны — что ж задубли вы?!
Пивцы. Подварки. Вергуны. Баштановка.
Высокая Печь, Домашлин и Пии.
Житомир. Воегоща и Калиновка.
Межирич, Коломыя, Турбаи.

Малая Девица и Песчаные Броды.
Вишнёвый Хутор, Хортица, Хотин.
Подгайчики. Опошня. Обиходы.
Батурин, Бережаны, Рогатин!
Вон Дымер — всё дымоходы и домарики.
Спрятались, наверное, под фартуки
Марьяновкам, Мотроновкам, Варваровкам
Иваньки, Андруши и Явтухи.
Большая Глуша. Жаботин и Гадяч.
Тишки. Почали. Волковои. Стрый.
Куда ни глянешь — Гайворон и Галич.
Чернобыль, Чернобай и Чорторый.

А также —
Халча, Шандра, Кандыбы.
Келеберда, Калга, Темрюк, Ташлык.
Вот ваш след, приблуды и задыбы,
тот татарский клёкот — Кагарлык!
Берберы. Печенеги. Карачаевцы.
Подляшки. Годы-Турка. Москали.
Отчаялась. Устала. Призвычаилась.
Чунгул, Пекельное — на своей земле!

О Дар-Надия! Жданы и Бояны.
Ирклиев. Млиев. Злобин веремей*.
Большой Стыдин. Противень. Холопье!
Леплявое братолюбивых Балаклей.
А вот и Киев. Посмотри — внимательно.
Моя Украйна, ты это иль не ты?
Везде Лиховки, Недогарки, Топильно,
Погарщина и Рубаные Мосты.
Зарубинцы. Ровеньки. Попелюшки.
Попонное. Погорельцы. Гробовое.
Нежиловичи. Несолонь. Свинюхи.
Кальное, Грузское, Холодное и Кривое!
Бориничи. Дулебы. Гориславичи.
Яриловичи. Княжичи. Пеньки.
Старые Червища и Новые Безрадичи
Новые Голгочи на Четырбоках!
Спасибовка. Терпиловка. Адамы.
Звенигород. Гостомель. Хотимир
Малая Глумча с Весёлыми Тернами
и Пятихатки меж Семимогил.

И всем ветрам открытый на Роздоле,
на Кусноньки разорванный в ярме
огромный край Недановой вам Воли!
Кто ж волю даст, как не взяли сами?

И ЧТО НИ ДЕНЬ — НЕ ВЕСТИ, А ТРУТИЗНА*.
Колокол звонит где-то в монастыре.
Поклоны бьёт в Лавре Иосиф Тризна,
от гнева плачут седые кобзари.
А стольный Киев стонет от литвина.
И шляхта вновь шныряет через Львов.
А люди говорят: — Это Хмельницкий винен.
Вот до чего Украйну он довёл?!

ИЛИ УЖЕ ХОДИТЬ МНЕ ВНЕГОРОДНО?
От этих слухов я теряю смысл и глузд*.
А, может, гетману порой и надобно
услышать правду о себе из первых уст?

Вот так иду, советников нема.
И глас народа слышу, он разгромный.
Упитый дядька не-минай-корчма
расскажет более, чем писарь генеральный.
И шёл кобзарь. Маленький поводырь,
который был его глазами,
сказал, что где он с дедом ни ходил,
власть гетманская уж нигде не властна…

Я ЖАЖДУ ВЕСТИ ДОБРОЙ ХОТЬ ГЛОТОК!
А отовсюду — о злодействах, вероломствах.
Вся Украина от слухов тех больна.
Но слухи — это ведь труха от правды.

ПРИЕХАЛ Я В ГЕТМАНСКИЙ ЧИГИРИН —
он неприступный, как судейский жезл.
Какой-то лишь щенок из чагарин*
на меня снизу тявкнул и исчез.

Я в Маслов Брод — и там уже стена.
Я по залогам* — а залог и нет уж.
Куда ни ткнусь — неважный сатана
меня уже за гетмана не держит.

И наконец, тут, слава Богу,
нашли мы эту крепость и залогу.
Подъехали к ней через яр.
А всей залоги — лишь один зброяр*.  (оружейник)

Не знаю, кто он. Как явился и отколе
А может, он Мамай. Явился, да и вот.
Что было здесь, свидетели лишь стены.
Изрубленный зброяр руину стережёт.

Вот здесь мы и остались на горе,
в урочище с названьем Гончары.

Да и живём. Уж третий день. Давно.
На сене спим. Здесь нам всего хватает.
Вода из речки. В пивницах Есть вино.
Шрамко из Паволочи* слухи поставляет.

Расспрашивает поп старенький про всё.
Про бой, про дождь, про хана, про комету.
Да и печалится. А иногда принесёт
горшок бобов, или  кавратку* мёда.   

В УРОЧИЩЕ ВЕЧЕРАМИ СВЕТИТСЯ БЕЛАЯ ГЛИНА.
Чернеют бойницы старые из тёмной терновой гущи.
Мхами берутся стены. И дикая тлеет малина.
Ночью ухают совы и шурхают мыши летучие.

Где-то колокола дальней церкви мощно гудят над местечком.
Кто свечку теперь поставит за душу мою хмельну?
Я, гетман Богдан Хмельницкий, разбитый под Берестечком,
сижу теперь в старой крепости и долю свою кляну.

НИКОГО И НИОТКУДА НЕ СЛЫШНО И НЕ ВИДНО.
Стёжки позарастали. Ворота все в бугиле*
Все отреклись от меня. Только вещунья ведьма
откуда-то прилетела, сказала, что на метле.

Напарила любистка, и чары её немудрёные.
То выстирает рубашку, то поесть мне даст и попить.
Ей столько лет, что давно уж сбилась она со счёта.
А ходит. А живёт. А голосом скрипит.

— А я ж тебе говорила, что будет дождь и измена.
Что тут ты не победишь. Вот то-то и оно.
Если бы ты послушал. Я уж сама не рада,
что вижу всё, как вижу, ибо мне так дано.

Как звать её, я не знаю. Евдоха, Настя, Евга.
Предсказывает, гадает, и раны заговорит.
Она меня допекала. Она меня заела.
Но даже у короля такой ведьмы нет.

ОРУЖЕЙНИК И ДЖУРА СТЕРЕГУТ ВАЛЫ.
Поговорят. И выпьют как когда.

Так и сидят, а тучи нависают,
тишь жмурит горизонт — не задремай! —
изящный джура, — шляхтичка с усами,
и тот в боях изрубленный Мамай.

А то к вискам ладони они приложат
и "гей", и "ой" тихонько заведут —

то о тумане, то как по долине
шла вдова с дитятею.
Да как за мужем убивалась очень
и как спросила ворона тогда,
не видел ли он, ворон, её мужа?
— Конечно, видел, — говорит вдове.

"А я твоего мужа знаю.
На кудри наступаю.
Трижды в день навещаю,
и завтракаю, и обедаю…"

ИЛЬ И У БОЖЬЕГО ПРЕСТОЛА
беда народ наш догоня..?!
О Берестечко берестовое,
Ты в чёрных вьюгах воронья!

Над полем ветер веет тоскно*,
и дождь уж сам себе набрыд*.    (надоел)
Не оплывёт на руки воском
священная тишь панихид.

Дождалось поле своего лета!..
Убитым армиям обоим
тень молчаливого кармелита
считает чёрным рукавом…

Да лучше б я лежал меж трупами
лицом в пьявушник* мочарей*!
Медовых звёзд тяжёлые покрупины
летят сквозь очи матерей.

Хотя бы ж забыть на час
те тёмные похороны без мар*—
как звери и тела атлас
стянут с белых костомар*!

ВОЛКИ ГРЫЗУТСЯ, МОРДАМИ ТОЛКАЮТСЯ.
Мясницы* волчьи, сумятица из шерсти.
Чего вы, звери, мёртвые ж не сопротивляются.
Кого хотите, того себе и съешьте.
Отойдете, гладкие и пузатые.
А утром дядька — всё цобе да цоб.
Сидят вороны на Господней хате,
в мальвах крови сполоснувши дзёб*.  (клюв)

А дядька перекрестится на купол
и дальше едет, свесив лапти.
Спускают люди в стоячую лужу
с болотистых дворов прорытые канавки.

А я дрожащими руками
в этой крепости день по дню
тела, погрызенные волками
в бездонную душу хороню.

КТО ЖЕ ВАС, ХЛОПЦЫ, ИЗМЕРЯЕТ ОЧЕРЕТИНОЙ?
Кто в чистом поле вытешет гроб-труну?
Кто помянет слезой, кто четвертиной?
Кто запечалится словами о струну?
Кто вас узнает в кровавых клочьях?
Кроме дождей кто сможет вас обмыть?
Кто вороньём выклёваные очи
китайкой красной может вам затмить?
Какие же колокола вас отрыдают?
Кто проведёт в последний Божий путь?
Своих — то с честью похоронят.
А наших просто загребут.
Назовут вас изменниками, мученики,
имя ваше осквернят.
А раз вы предатели, то и предатели,
то можно и землю заровнять.
Да не какую-то, а вашу собственную,
за которую вы полегли.
Вы же в чужие земли не вторглись —
кому же и когда вы изменили?!
Какое нарушали соглашение,
чего хотели вы не своего?
Ведь тот предатель своего народа,—
кто верен был врагу его!

…А ХЛОПЦЫ БРЕДУТ ЛЕСАМИ.
Кто не умер от ран,
ест болотную ряску  и лесной катран*.

Нет конца цепкой беде.
В голодных сёлах вымерли цымбалы*.
Убитые кони в моховой воде,
где остатки войска выбредали.

Убитые кони… поезда болот…
и я один на целый кругосвод…

Поставлю свечку при иконе.
Да и выпью ещё раз. Вот так
Распряга-а-айте, хлопцы, кони!
Распрягайте, хлопцы, ко  —

Нет!
Пойду на Запорожье.
Дожидаться перестану.
Я ж их перевешаю, я ж их перережу.
я ж перед ними на колени стану!
Я им скажу: чертовы души,
есть же ещё сила в этой булаве!
Я ж не лежень, я ж дужень,
я ж того и заболел-занедужал,
что не знал, или вы хоть живы.

Я им скажу: выбирайте гетмана
освобождайте край из-под ярма.
Ну, а я… Наконец, прочь меня.
как я уже не к месту вам

Тот иль иной, это уж всё равно.
Лишь бы лучше, и пусть будет так.
Я ж не пойду,
 как староста церковный,
доверье в кружку собирать на пятак.

Коль вы забыли Корсунь и Пиляву,
коль вам до греця* слава Жёлтых Вод,
то променяйте славу на халяву,
и засмеётся сам Искариот!

Пусть булаву ухватит проноза*.
А я покачусь по этой земле —
пятым колесом вашего воза,
десятою водой на киселе…

ВОТ ТОЛЬКО НОЧЬ… УСНУТЬ БЫ ИЛИ УМЕРЕТЬ…
Леса шумят. Не спится. Постарел.
Влачит луна луч — не перетереть,
как ту завязку у гранитных постолов*.