Литературный автопортрет поэта

Вагиф Гаджиев — поэт, который пришёл в литературу не через дверь, а влетел через окно, как шаровая молния. Он не из литературного института, не из кружка, не из модного журнала — а из бакинского двора на улице Шаумяна, из детства, где «казалось, вечность дышит в нас», из зрелости, где «я приумножил в жизни боль, делил её на дни любви». И пришёл не с манифестом, а с дерзкой просьбой: «Поговори со мною, Пушкин, через лета, через поля».

Двенадцать лет, сто шестьдесят шесть онлайн опубликованных произведений, девять разделов — и ни одного лишнего стиха. Каждая рубрика — не полка, на которую, как в библиотеке, всё разложено, а голос в хоре. Гражданская лирика — голос совести. Сатира — голос обличения. Философская — голос мысли. Религиозная — голос молитвы. Эссе — голос системы. Любовная — голос благодарности. Верлибры — голос свободы. «Без рубрики» — голос самого человека, без маски и без амплуа. А пейзажная лирика — три стихотворения — не отдельный голос, а координата, вплетённая во все остальные: Каспий, горы, хребты встречаются и в гражданской, и в философской лирике — пейзаж у Гаджиева не жанр, а точка на карте, от которой он мыслит.

Автор пишет так, как дышит: то глубоко и медленно, как в «Ангеле», где святость проходит мимо нас незамеченной, а мы смеёмся над крыльями, скрытыми под рясой. То резко, рублено, как в «Фейкомётов калачи», где «что за чудо, что за крот — появился фейкомёт» — частушечный ритм бьёт не слабее любого трактата. То тихо, почти шёпотом, как в «Отце»: «сын, люблю тебя» — три слова вселенской глубины. Любовь отца к сыну, резонирующая с библейскими образами и вдыхающая живую душу во всё собрание произведений. Именно это чувство проходит красной строкой через хор голосов и направлений мысли.

Его рифма — чарующая, когда он говорит о возвышенной земной любви: «короною взошла заря, казалось, вечность дышит в нас». И резкий срыв — когда он говорит о правде: «осталась ты… я как роса на солнце». Он владеет формой — и не боится её бросить. Верлибр для него не эксперимент, а честность: «без любви нет Родины. Без любви нет ближнего» — здесь рифма была бы фальшью.

Он кует слова, как кузнец: «фейкомёты», «фуфлогоны», «нечтотроянство», «СБРОД». Хлёсткое, «безобразное» слово для безобразного явления — и в этом его эстетика: не украшать порок, а называть его. Сатира у Гаджиева — не развлечение, а диагноз. «Дурак — это проект, прививка от воспитания» — пишет он в эссе, и это не шутка, а хирургический разрез. Но за каждым обличением стоит любовь: к человеку, к Родине, к культуре, к Богу. Он не фанатик — его сердце движимо любовью, и именно любовь не даёт ему молчать.

Вагиф — поэт корней. Каспий — его координата: «я вырос среди гор. Хребты, ущелья — мой пейзаж». Бакинский двор, где «жила огромная семья», парк 26 бакинских комиссаров, радиостанция «Араз», автобус «Икарус» — это не ностальгия, это точка отсчёта. Но сами корни — двойные. В очерке «Бакинцы» автор пишет, что азербайджанцы дали бакинцам «утончённую музыкальную душу», а русские — «твёрдость духа и целеустремлённость».

Две культуры для него — не выбор, а почва: бакинский двор, где русские и азербайджанцы, евреи и армяне, украинцы и грузины говорят на одном диалекте, где детские и взрослые души настроены на лад, любовь и счастье одним бакинским камертоном, — это не метафора, а его детство. Отсюда он мыслит, сюда возвращается, за это молится: «всегда молюсь за вас, родные, пусть будут долги ваши дни». Отрыв от корней — «объездив всю страну, полмира, едва нашёл чего искал». А возвращение как рефлексия — венчающая мудрость: «дом судьбы моей, я тебя достроил опытом своим».

Он — поэт восточной и русской традиций одновременно. Редкое и смелое сочетание: рубаи в духе Хайяма — восточная лаконичность, парадокс, философская плотность в четырёх строках: «в чьих Истина сердцах живёт, там споров нет» — и русская духовная поэзия кантов: покаянный тон, распевность, разговор с Богом на «ты» — «судьбинушка, повздорити, нет моченьки», и тут же, в том же дыхании, из стихотворения «Как хочется»: «отчего же журюсь с непогодою, сердцем пламенным бьюсь с скорбью лёдною?» — крик души, в котором огонь и лёд сходятся в одной строке. Традиции, на первый взгляд, казались бы несовместимыми: одна — зеркало ума, другая — крик души. Но именно на их пересечении рождается голос, где мысль не боится боли, а молитва не боится мысли.

Два языка, две культуры, два ритмических мира — и Вагиф не выбирает, а живёт в обоих. Пушкин для него — «поэт правды, человек», а Хайям — собеседник. Достоевский — духовный отец. И даже этого мало: он переводит себя на английский и португальский — не из амбиции, а из той же потребности быть понятым, что движет им в русской и азербайджанской культурах.

Его философия — не академическая, а выстраданная. «Всё материально. Всё энергетически заряжено». Душа — «не абстракция, а энергетическая сущность». Культура — «духовность», цивилизация — «законы и знания». «У культуры может быть только один антоним — бескультурье. Третьего нет». Воспитание — «не выстраивать желудочно-шмоточные отношения, а формировать духовно-нравственную составляющую отношений». Это не цитаты из книг — это выводы из жизни, сжатые до формулы.

Цикл «Путь к целостности, или 10 ступеней к себе» — это ядро его мысли. Не лестница, а сфера: десять эссе, где каждая точка связана со всеми остальными. Архитектура целостности, анатомия распада, путь возвращения. Гаджиев выстроил собственную онтологию — эгрегоры, гештальты, петли — и обратил её не к абстрактному человечеству, а к конкретному читателю. «Так важно человеку быть нужным. Место у каждого есть под солнцем, и это место называется призванием».

А начиналось всё с «Призвания таланта» — стихотворения, где талант сравнивается с травой: короткой жизнью, уязвимой перед «хулящей толпой». Двенадцать лет спустя Гаджиев отвечает самому себе: «я победил, идя на Вы любовью, доблестью и честью». И добавляет — тихо, без пафоса: «ты не пойми меня превратно… и жизнью доброй дорожи!»

Вагиф Гаджиев — это поэт, который видит, как ломается связь времён, и не молчит. Он ставит диагноз эпохе — но не из злобы, а из любви. Его мысль тянется к свету и Небу, его сатира — от боли за правду, его молитва — от благодарности за дар. Он не предлагает готовых рецептов — он предлагает путь. Путь к целостности, к душе, к себе. И этот путь начинается не с политики и не с философии, а с простого вопроса: «как научиться жить, только не по-новому, а по-человечески?»