Ш. Петёфи. гл. 16-я

                Но – снова о последнем годе жизни Великого венгерского Поэта и Революционера. -- << В апреле 1848 года, -- пишет Антал Гидаш, -- начались забастовки во многих отраслях промышленности. В столице Венгрии это было первое стачечное движение.
                На улицах появились листовки рабочих: «Хлеб народу!» К революционным выступлениям рабочих враждебно относилось не только «независимое» правительство, но и большинство общественных организаций. Рабочих ораторов пештская полиция арестовывала, и одна только газета Михая Танчича вступилась за них: «Парламент… не представляет всю нацию… могущественные богачи жиреют на крови бедняков…»
                Петефи уже задолго до этого заявил на одном многолюдном народом собрании в Пеште: «Я не доверил бы этому министерству не то что родину, а даже пса своего».
                Атмосфера в стране всё более накалялась. Крестьянство всё энергичнее выступало против правительства, которое только тем и занималось, что внутри и вне страны шло
 на всевозможные сделки.   
                Правительство дворян, дрожавших в первую очередь за свои поместья, решило применить  самые жестокие меры против восставших крестьян и батраков – оно объявило в стране чрезвычайное положение.
                Не только в венгерском комитате Баране и в селе Орошхазе вешали крестьян, но и в сербском Надьбечкереке и в комитатах, населённых румынами. Правительство никак не хотело понять того,, что даже для завоевания национальной независимости необходимо разрешить крестьянский вопрос.
                В Воеводине и Банате венгерские помещики «усмиряли взбунтовавшихся» сербских крестьян с помощью регулярных войск. Реакционные круги во главе с венской правительственной камарильей очень быстро поняли, какую выгоду смогут они извлечь из распри между сербскими, хорватскими крестьянами и венгерскими помещиками, если им удастся перевести борьбу из социального русла в русло национальной вражды.  <…>
                Петефи ясно видел, что творилось кругом. Поэтому он и писал в прокламации «Общества равенства»: «…Мы объединились для того, чтобы штурмовать и низвергнуть предрассудки, поддерживающие классовые разграничения между человеком и человеком, гражданином и гражданином. Мы оъединились для того, чтобы уничтожить между людьми отчуждение, основанное на различии языков…
                …Отзвучали великие слова, провозглашённые 15 марта. Идеи свободы, равенство и братства не осуществились… Классовое господство существует по нынешний день, народ по-прежнему прозябает в положении политических  пролетариев…
                Мы освободились из-под власти Меттерниха (реакционный государственный деятель Австрии – В. К.) и его клики и получили взамен министерство Баттяни. Поистине можно сказать: «На собаке шерсть сменилась» >>.

                21 марта 1849 г. умер отец Петёфи --  от тифа, и вслед за ним умерла от холеры мать – 17 мая. В тот же день (17 мая 1849-го) Петёфи писал Яношу Араню: «Милый друг, меня постигают такие удары, которые могли бы меня даже уничтожить, если б я был только сыном и не был бы ещё мужем и отцом. Не прошло недели, как я узнал о смерти отца, а завтра мы уже хороним мать; лучшей матери господь ещё не создавал никогда, и я любил её так, как никто никогда ещё не любил  матери. Ни отца, ни матери у меня больше нет! И эти удары последовали так внезапно один за другим». 19 – 20 1849 г. Поэт пишет пронзительное стихотворение «На смерть родителей»:

Вот и состоялось
Наконец свиданье.
Нету в нём отрады,
А одно страданье.
Не отца родного, гроб его я видел,
Крышку гроба видел помутнённым взглядом, --
Видел – опускали мать мою родную,
Мать к отцу в могилу, чтоб лежали рядом.

Нет вас, нет, родные,
И не будет вечно.
Как бы вас я обнял
В горести сердечной,
След ваш на дороге целовал бы плача.
Потому что вскормлен был я вашей кровью,
Потому что был я, как земля лучами,
Обогрет священной вашею любовью.

Почему, родные,
От меня ушли вы?
Знаю – сон могильный –
Сон для вас счастливый.
Но блаженство ваше – для меня проклятье,
Мука, от которой сердце разорвётся.
Если от любивших так я настрадался,
Что ж от нелюбивших ждать мне остаётся?

Навсегда, навеки
Разлучён я с вами.
Оболью могилу
Гоькими слезами.
Вы теките, слёзы, ручейком горячим,
Омочите, слёзы, мёртвые их щёки,
Расскажите, слёзы, им о горе сына,
Как  он над могилой плачет, одинокий.

Нет, уйду отсюда,
Чтоб моей печали,
Слёз моих горячих
Вы не увидали,
Если бы, о боже, вы могли проведать,
Как меня жестоко горе надломило,
Вы бы потеряли и покой и счастье
Даже в жизни вечной, даже за могилой.

С богм! До свиданья!
Обниму, бессильный,
Обниму ещё раз
Этот крест могильный, --

Крест, который руки распростёр широко,
Словно всё на свете разом обнимая,
Словно вы, родные, поднялись из гроба,
В милые объятья сына принимая.

                (пер. Н. Чуковского)

                Это – одно из последних стихотворений венгерского Гения. Родителей похоронил, и Ему жить недолго остаётся. Но намного раньше (за год с лишним  до стихотворения «На смерть родителей», Он, вдохновлённый борьбой за независимость родной Венгрии, пишет ещё одно стихотворение, посвщённое национальному герою Венгрии Ракоци (в эти дни борьбы так часто вспоминается этот Герой, в XVIII в. боровшийся за то, чтобы родной венгерский край был свободным):

Свободы вождь, звезда на небе тёмном,
Великий сын родной своей страны!
Слезою жаркой, гневом неуёмным,
О Ракоци, сердца у нас полны.

Дела твои, которым был ты предан,
Мы довершим. Но жалко  одного:
Не быть тебе на празднике победы,
Не встать тебе из гроба  своего.

О, если б только это можно было –
Найти твой прах, вернуть его домой!
Но кто же знает, где твоя могила?
Какой тебя засыпали землёй?

Ты изгнан был из края из родного
За то, что больше всех его любил.
И век своею тяжестью суровой
Твою могилу смял и раздавил.

Но ты не мёртв – жива душа героя,
И смерть вовек не прикоснётся к ней.
Приди же к нам, спустись в минуты боя,
Слети душой великою своей!

И стяг возьми невидимой рукою,
Неси его,  веди своих солдат.
Пусть голос твой, приглушенный землёю,
Гудит в солдатском сердце, как набат.

И мы пойдём, помчимся в бой с врагами!
Пусть сотни глаз нам грустно смотрят вслед,
Пусть сто смертей возникнут перед нами –
Назад мы даже не посмотрим, нет!

И в дни победы, в пламени рождённой.
Ради которой ты дышал и жил,
Воскликнет наш народ освобождённый:
«Кто начал дело, тот и завершил!»

   Пешт, 21 апреля 1848 г.

                (пер. М. Исаковского)

                Борется поэт не только словом:  Он рвётся в бой за независимость родной Венгрии.: просит направить Его в Трансильванскую армию: Его направляют в эту армию в чине капитана; во главе её стоял польский революционер Йожеф Бем.  << Петефи посчастливилось сражаться, -- пишет Пал Панди, -- плечом к плечу с этим великолепным полководцем, который приблизил его к себе и сделал своим адъюдантом. Между поэтом и генералом сложились самые тёплые отношения: Петефи уважал Бема, как отца, а тот относился к нему, как к сыну. Старый и молодой революционеры тесно сошлись друг с другом. Поддержка  Бема была особенно необходима Петефи, потому что у него то и дела возникали  конфликты с военным начальством. Отчасти здесь виноват был пылкий темперамент Петефи, не признававшего какой-либо субординации; другая, более глубокая причина этих столкновений лежала в исконном противоречии между народным революционером (Петефи – В. К.) и верхушкой регулярной армия. После многих злоключений м отказа от офицерского звания  мы встречаем поэта в Трансильванской армии. Бем вернул ему офицерское звание (теперь уже чин майора). 25 июля 1849 г. Петефи  встретился с Бемом в Берецке,. Вместе они отправились в Марошваршархей, Секейкерестур, а затем объехали всю линию фронта от Фехередьхаза до Шегешвара. >>.

Шандор Петёфи. Эрдейская армия.

Мы ли дрогнем? Старый Бем ведёт нас,
Вольности испытанный солдат.
Мстительным багрянцем нам сияет
Остроленки гибельный закат.

Вот идёт он, вождь наш седовласый,
В наступленье первый, как всегда,
Точно символ мира в день победы,
Белым флагом вьётся борода.

Вот идёт он. вождь наш седовласый
В ногу с ним – наш юношеский строй.
Так, бушуя, волны океана
Спорят в беге с бурею седой.

В нас две нации соединились,
И какие две! Мадьяр, поляк!
Кто их превозможет, если оба
К общей цели свой направят шаг!

Цель у нас одна: разбить оковы,
Родина, мы скоро сбросим их!
Мы клянёмся в том священной кровью
Незаживших старых  ран твоих.

Слышишь, коронованный разбойник?
Шли своих наёмников на нас!
Мостом в ад тебе их трупы будут,
Близок, близок  твой последний час!

Мы ли дрогнем? Старый Бем ведёт нас,
Вольности испытанный солдат.
Мстительным багрянцем нам сияет
Остроленки гибельный закат.

Банфи-Хуняд,
26 – 27 марта 1849 г.
   
                (пер. В. Левика)

                Петёфи написал горячо любимому им генералу несколько писем. Вот одно из них (от 20 июня 1849 г.):

               «Господин генерал!
               Сегодня я получил письмо  господина Курца, в котором вы соблаговолили вспомнить меня и посылаете мне 200 форинтов на дорогу. Вы добры, вы великодушны, как всегда, обожаемый мой генерал, и я преклоняюсь  перед благородством вашей прекрасной души. Однако (хотя благодеяния ваши уже значительно превысили и мои заслуги, если таковые у меня имеются) прощу вас оказать мне ещё одну милость и простить меня за то, что я отвергаю вашу трогательную и деликатную помощь. Вы знаете, должны знать, как я люблю вас, тому порукой горькие слёзы, которые я проливал уезжая, и вам должно быть понятно, что самое горячее моё желание – ехать к вам, постоянно быть подле вас, мой отец! Но, увы, по воле судьбы это совершенно невозможно. Всего несколько дней назад я сообщил в газетах, что окончательно, навсегда  покидаю военную службу, и вернуться в армию значило бы грубо  нарушить собственное слово. Кроме того, в этом мундире я безвинно претерпел такие вопиющие обиды и поношения, что не мог бы носить его далее, не краснея от ярости и не чувствуя, как вновь раскрываются раны, причинившие  мне смертельные страдания.
                Буду впредь служить отечеству пером, а не саблей, той саблей, которую я, быть может, не прославил, но и не запятнал ничем и которую вырвали у меня из рук. Я не могу оставаться солдатом главным образом потому, что меня оскорбили из мести, из подлой, обдуманной мести, и пока я буду солдатом, мне не перестанут мстить, а возможно, и вы навлечёте на себя неприятности, покровительствуя мне. Этого совесть моя велит мне избежать всеми силами. Примите же, пожалуйста, деньги, которые вы были так добры прислать мне на дорогу, и оставьте меня в моём мирном уединении, где я буду жить ради трёх целей: служить в тиши моей родине, лелеять моё маленькое семейство и хранить вечную признательную память о ваших отеческих благодеяниях мне и моей родине. Свои дела я кое-как уладил в дружбе со старым своим спутником – бедностью. Если вы пожелаете обогатить меня, озарите время от времени  мою душу лучами воспоминания… я почувствую себя богачом. Защищайте дело моей родины и, прошу вас, не забывайте молодого человека, которому глубокое уважение и нерушимая любовь к вам позволяют назваться вашим сыном
                Александром  Петефи.»

                Это письмо, когда я прочитал его, явилось для меня полной неожиданностью: 20 июня 1849 г. Поэт сообщает о своём решении уйти из армии: за 11 дней до своей гибели на поле боя! Но, как говорим мы, русские – человек предполагает, а Бог располагает. Какая сила бросила этого Великого Поэта и Революционера в бой, из которого Он не выйдет живым – мне неизвестно. Но факт остаётся фактом. Впрочем – об этом – чуть позже.
                Последнее напечатанное при  жизни Шандора Петёфи Его стихотворение – «Явилась смерть»; написано 
оно после победоносного похода венгерской революционной армии весной 1849 г. и взятия венгерцами крепости Буды.

 Явилась смерть, чтоб нас смести бесследно
С лица земли. Повальный этот мор
Из сатанинской гнилостной  утробы
Злодей – король дохнул на нас в упор.
Смертельный вихрь летит со страшной силой,
Как будто в  день последнего  суда.
И гнёмся мы, как лес во время бури,
Но – живы! Не сломить нас никогда!

Венгерец жив! Стоит ещё отчизна.
Заговорили сабель голоса,
И отзвук их летит по всей Европе, --
Венгерец, сотворил ты чудеса!
Кто прежде знал, что где-то на Дунае
Живёшь ты, унижаясь и скорбя?
А вот теперь первейшие из наций
Взирают с изумленьем на тебя!

Кто из венгерцев не считал проклятьем
Того, что был венгерцем он рождён?
Кто из венгерцев нынче не гордится,
Что божьей милостью венгерец он!
Венца из самых драгоценных лавров,
О Венгрия, заслуживаешь ты,
Где я найду, священная отчизна,
Твоей главы достойные цветы!

Однако не закончена работа,
Которую должна ты завершить, --
Наполовину лишь разрублен узел,
Который ты решилась разрубить.
И в день, когда его ты перерубишь,
Страна моя, окрепшею рукой,
Уже не мне венчать тебя придётся, --
Венчать тебя придёт весь род людской.

Вперёд же, нация! Остановиться
Ты разве можешь здесь, на полпути!
Да, тяжек путь! Но ты идёшь к вершинам.
Легко бывает только вниз идти.
Вперёд, вперёд, венгерский знаменосец,
Пойдёт Европа следом за тобой!
Страна моя, ты нынче вождь народов!
О вдохновись великою судьбой!

Пешт, 21мая 1849 г.

                (пер. Л. Мартынова)

                6 – 7 июля 1849 г. Великий Поэт написал своё последнее стихотворение (за 24 дня до гибели) – «Ужаснейшие времена»:

Ужаснейшие времена!
Кошмарами полна страна…
Быть может, был
Приказ небес,
Чтоб всё это случилось,
Чтоб отовсюду кровь лилась?
О, так и есть! Ведь против нас
Полмира  ополчилось!

Лицом к лицу стоим с войной.
Но разве горе в ней в одной?
Война – войной,
А за спиной
Ужасный призрак мора!
Сплеча господь отчизну бьёт,
Двумя руками гибель жнёт –
Всё на её просторах!

Погибнем все? А может стать,
Кто выживет, чтоб написать
Рассказ
Про самый чёрный час
На белом свете?
Вот только бы хватило слов,
Чтоб был рассказ его толков
Про злодеянья эти!

А если хватит слов, так всё ж
Ему ответят: «Это ложь!
Ведь это бред,
Чтоб столько бед
Наваливалось разом!»
И, выслушав рассказ такой,
Подумают, махнув рукой,
Что помутился разум!

Мезё – Берень,
6 – 7 июля 1849 г.

               (пер. Л. Мартынова)

              В 20-х числах июля 1849 г. Шандор Петёфи пишет несколько писем, оказавшихся последними Его письмами – письма к жене. Вот последнее из них: 
                << Милая, дорогая моя Юлишка! Сию  секунду вернулся я сюда после шести дней беспрерывной езды. Я устал, руки дрожат так, что едва держат перо. Получила ли ты два моих предыдущих письма? Одно я написал отсюда, другое из Кездивашархейя. Коротко опишу свой путь. Здесь дошло до нас, что Бем двинулся  с одним отрядом в Молдавию. Мы отправились вслед за ним в сторону Удвархейя, Чиксереды, Кездивашархейя и Берецка; там я и встретился с ним. Он уже вернулся из Молдавии, куда повёз свои воззвания и где, кроме того, жестоко расколотил с одним батальоном четырёхтысячный русский отряд. В Берецке ему сообщили, что наших разбили у Сасрегена и они в страхе разбежались. Тогда он кинулся туда через Кездивашархей, Шепсисентдёрдь, Эрдевидек и Удвархей, чтобы наладить наши дела. Я поскакал вместе с ним. Мчались мы почти безостановочно. Дорога была ужасающей. Сейчас, может быть, двое суток задержимся здесь, покамест он приведёт в некоторый порядок войско. Что будет делать затем, знает только он. В предыдущем письме я писал тебе, что окрестности Чиксереды и Кездивашархейя прекрасны. Шепшисентдёрдевские, быть может, ещё лучше, да и город мне понравился больше. Мы осмотрим их подробнее, когда, как ласточки, стремящиеся свить гнездо, вместе объедем Харомсек. С Бемом я встретился в Берецке, остановился возле его экапажа, поклонился ему; он бросил взгляд в мою сторону, узнал меня, вскрикнул и протянул ко мне руки. Я подбежал к нему, упал ему на грудь, мы обнимались, целовались. [«Мой сын, мой сын, мой сын!» -- повторял старик плача (эти два слова у Петёфи – по-французски – В. К.). Народ, столпившийся вокруг, спрашивал Габора Эгреши: «Это что, сын генерала?» Сейчас он относится ко мне ещё ласковей,ещё нежней, ещё более отечески, чем раньше. Сегодня он сказал другому своему адъютанту: [Доложите военному министерству, но осторожно, доложите слово в слово: «Мой адъютант Шандор Петефи, подававший в отставку вследствие позорного обращения с ним генерала Клапки, снова приступил к своей службе» (в письме Петёфи этот отрывок – на немецком языке – В. К.) Сегодня же в дороге сувзал мне, чтобы я привёз тебя сюда, и мы устроим вас в Марошвашархейе. Это моя самая заветная  мечта, но покамест мы не укрепим свои позиции против русских, которые стоят здесь по соседству, до тех пор я не смею прибегнуть к этому шагу.  Неприятель всего лишь в двух милях отсюда, и местные жители разбежались намедни, точно цыплята. Но как только место станет здесь более или менее надёжным, ты можешь быть совершенно уверена, что это будет моим первейшим шагом. Как вы живёте, милые, любимые мои?  Хоть бы что-нибудь
  Услышать о вас! Если удастся, если сможешь как-нибудь, напиши мне, ангел мой, хоть одно словечко напиши. А я-то уж воспользуюсь первой же представившейся оказией. Как мой сын? Всё ли ещё сосёт? Отними его поскорее от груди и научи говорить, -- пусть он преподнесёт мне такой сюрприз. Целую, обнимаю вас миллион раз, бессчётно. Обожающий тебя муж               
                Шандор. >>

               Это письмо написано 29 июля 1849 г. А 31 июля Поэта последний раз видели живым. И где похоронен Он – неизвестно. Наверное, в братской могиле.
                Было Ему 26 лет. Венгерская литература потеряла Величайшего  Поэта и талантливого прозаика (кроме огромного количества стихов и поэм от Шандора Петёфи остался 1 роман  -- «Верёвка палача» и несколько рассказов).

                Память о Шандоре Петёфи, национальном поэте Венгрии, революционном демократе и герое революции 1848 – 1849 годов широко увековечена как на Его родине, так и далеко за её пределами. – В Венгрии практически в каждом городе или крупной деревне есть улица или площадь названная в честь Петёфи.  В Будапеште Его имя носят знаменитый мост через Дунай, радиостанция, музей литературы, площадь и центральные улицы. За рубежом – улицы и площади имени Петёфи есть в городах Украины (Ужгород, Берегово), России, Словакии и др. стран. Памятники Поэту и  Революционеру установлены по всему миру, часто становясь символами дружбы и культурных связей между народами. В стихотворении 1845-го года «Мир и я» Великий Поэт писал:

О человек, лишь жалость и презренье
Внушает мне обличие твоё.
Я думаю, что ты – не царь природы,
А только раб и пасынок её.
Ведь под конец, в последний день творенья,
Жизнь подарил тебе усталый бог:
Одна усталость у него осталась,
Творить добро и он уже не мог.

А всё же я любил тебя когда-то…
Но чем же этот кончился союз?
Два близнеца – презренье с отвращеньем –
Теперь растут. И очень я боюсь,
Что никогда и заслужить не сможешь
Ты от меня иного ничего.
Ты раб – тиран! Ты чьи-то пятки лижешь,
Иль от других ты требуешь того!

Коль ты в неволе, жалкое творенье,
Так думаешь, что стал рабом и я?
Ты думаешь, что мне не безразличны
Твоя хула и похвала твоя?
Ты думаешь, что может червь тревоги
Подтачивать душевный мой покой?
Мол, я творю, и  всё ж трепещет сердце:
«А что на это скажет род людской?»

Что ж! Думай так! Но помни, что нисколько
Зависеть от тебя не буду я.
Иду я прямо и по той дороге,
Которую нашла душа моя…

                (пер. Л. Мартынова)

                Его душа нашла единственно верную дорогу: Имя и Дела Его Бессмертны в памяти людей; и Это – На – Всегда!!!..   

                P. S. Статью П. Панди пер. Е. Умнякова; кто пер. статьи Б Куна и А.Гидаша, а также кто пер. из дневника и письма Ш. Петёфи – мне выяснить не удалось.