Ш. Петёфи. гл. 12

                А теперь – отрывок из статьи  венгерского поэта и исследователя  Антала Гидаша.  Он пишет вот что:
                << Осенью  1848 года под влиянием событий, связанных с неудавшимися  выборами в Национальное собрание, Петефи с лихорадочной быстротой написал  поэму «Апостол».
                «На днях я закончил длинную поэму (3400 строк ), названье её «Апостол», -- этими краткими словами  оповестил  Петефи своего друга  Яноша Араня о рождении новой поэмы, с социальной точки зрения наиболее значительной из всех его эпических  произведений. По милости издателей «Апостол» при жизни Петефи  не увидел света, а впоследствии, когда был напечатан, реакционеры и эстеты разных толков всячески пытались  умалить его значение. Какие только грехи не приписывались  этой поэме: и дурная композиция, и низменность языка, и нечёткость стиха, и недопустимость смешения романтики с реализмом, и пр., и пр. Но все эти «высокоэстетические  мудрствования» и рассуждения  нужны были только для того, чтобы как-нибудь опорочить поэму, в которой изображалась  беспросветная нужда городских низов, разоблачалось  феодальное венгерское общество, его господствующие классы, срывались маски с помещиков и попов и общественная несправедливость выступала во всей её омерзительной наготе.
                Поэма «Апостол» является обобщением всего творчества Петефи, она возвышается в венгерской литературе как величественный памятник гуманизма, памятник борьбы венгерского народа за своё освобождение В ней, несмотря на некоторую условную романтичность в изображении героев, с подлинным лиризмом воплотились те идеи и чувства, которые выразил Петефи в ряде своих революционных стихотворений, в дневниках и политических статьях. В этой поэме воплотилась вся ненависть Петефи к королям, его страстная приверженность к республике, любовь к человечеству, глубочайшая вера в народ и прогресс.
             Герой поэмы, подкидыш Сильвестр, испытав все мытарства и превратности, на которые был обречён плебей в феодальном обществе, приходит  к осознанию того, что он должен посвятить свою жизнь просвещению народа, борьбе за его освобождение. Он голодает, почти гибнет от нужды, но пишет книгу, «лучше которой не написал и Руссо». И за эту книгу, в которой он заклеймил общественное неравенство, тиранов и королей, его сажают в тюрьму. Десять мучительных лет проводит этот народный «апостол» в темнице. За это время семья его погибает. Выйдя из тюрьмы и узнав, что «нация ещё не свободна», а народ ещё больше угнетён, согбенный седой старик Сильвестр решается на убийство короля. Покушение не удаётся. Палачи хватают его и казнят. Идеалист и бунтарь – одиночка, Сильвестр кончает жизнь на виселице.
                Несмотря на все тяжёлые переживания Петефи в пору создания этого произведения, революционный оптимизм поэта остался непоколебимым . Герой поэмы терпит поражение, но его идеи и идеи других борцов за свободу продолжают жить в народе. Проходят годы, и народ всё-таки побеждает тиранию, с благодарностью вспоминая о тех людях, которые пали в борьбе за свободу.
               Сильвестр принадлежал к тем людям, которые, по словам Герцена, вышли «сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей,                рождённых в среде палачества и раболепия».
               И хотя Сильвестр изображён идеалистом, революционером – одиночкой, однако он вырастает в  символ свободолюбивых устремлений венгерского народа и тех людей, которые начертали на своём стяге: «Святой девиз – Свобода мировая». >>
                Вот концовка этой Замечательной поэмы – последние 2 главы:

                19.

Как молоко сосёт ребёнок,
К груди припавши материнской,
Так сладко пил он вольный воздух,
И каждый вздох снимал по году
С его души окаменевшей,
И будто мотылёк легчайший,
Его душа теперь порхала
В цветах, среди воспоминаний.
И этот вольный, чистый  воздух
Омолодил Сильвестру душу,
Но тело оставалось дряхлым,
Он брёл, на палку опираясь,
И ветер развевал печально
Седую бороду и космы.
…За десять лет сто лет он прожил!

Дойдя до дома,
Где когда-то
На чердаке он жил с семьёю,
В людей он пристально вгляделся,
Но не  нашёл он лиц знакомых.
Наверно, это – новосёлы,
А может быть, забыл он лица…
Спросил он:
«Кто сказать мне может
О бедных людях, что когда-то,
Давным-давно в мансарде жили?»
И описал своё семейство.
«Да, помню я, -- проговорила
Одна смиренная старушка, --
Жила тут юная бедняжка,
Был муж у ней злодей, безбожник,
Но он понёс за это кару –
Давным-давно сидит в темнице,
А может быть, он там и помер!
Его несчастная супруга
Не выдержала потрясенья,
Скончалась от разрыва сердца!
Я не пойму, как можно было, --
Сказала добрая старушка, --
Любить подобного злодея
И от печали умереть!»

И выслушал он равнодушно
Старушечье повествованье,
Как будто это говорилось
О ком-то вовсе постороннем.
Спросил он: «Где похоронили
Ту женщину? Что сталось с сыном?»
Что сталось с сыном, я не знаю, --
Ответила ему старушка. –
Как мать его похоронили,
Не видела его я больше,
А где её похоронили –
Мне это неизвестно тоже;
На похороны собиралась,
Да не пошла я – в это время
Меня позвали на крестины.»

«Ну, я найду, -- Сильвестр промолвил, --
На кладбище я побываю
И разыщу…»

И он поплёлся
На кладбище. И все могилы
Он дважды обошёл, но всё же
Не мог он отыскать могилы,
В которой милая зарыта.
Исчезла! Сгинула бесследно,
Как солнечных лучей сиянье;
Надгробный крест свалила буря,
Могильный холмик ливнем смыло…
Бог с нею!
Но больно, больно, очень больно
Для старца было, что не мог он
Остаток слёз, не иссушённых
Огнём страданий многолетних,
Излить на прах своей любимой.
Что эта боль была последней,
И навсегда он рассчитался
И с радостями и с печалью,
И может он теперь по миру
Как тень бесплотная скитаться,
Как плоть бездушная…

Ошибся!,

Страданье не было последним!
Когда, из каземата выйдя,
Спросил он: «Нация свободна?
Свободна родина!» -- к ответу
Он не прислушивался даже,
В свободу эту свято веря…
И что же испытал он вскоре?
Он вскоре понял, что отчизна,
Вся нация, весь мир томятся
Под игом более жестоким,
Чем десять лет назад, в те годы,
Когда дерзнул поднять он голос…
Он понял: с каждым днём  слабеет
Достоинство людского рода
И тирания всё жесточе!
Напрасны были все страданья,
Напрасно были эти жертвы,
И пылкие сердца напрасно
За человечество страдали.
Так неужели бесполезны
Все устремленья оказались
И оказалась безнадёжной
Борьба? Возможно ли  всё это?
Нет, сто раз нет! Так быть не может!
Обрёл он силу в этой мысли,
Огонь воспрянул, еле тлевший.
И голову вновь поднял к небу
Вновь юношею  ставший старец.
И в голове его родились
Весьма таинственные планы,
Решимость, смелость, от которых
Зависят судьбы наций или,
Быть может, даже судьбы мира!

Был  план не нов. Он стоил жизни
Уж тысячи людей, пожалуй,
Но, может быть, теперь удастся
Он одному ему? Кто знает!
Он замысел скрывал глубоко,
Он даже спать не мог при людях –
Во сне чтоб не проговориться
И замысел не обнаружить.
Помощников искать не стал он
Не из тщеславия, что, дескать,
Он справится и в одиночку,
А для того, чтобы опасность
Другим  не угрожала, если
Задуманное дело рухнет.
…В столице шумной сотни тысяч
Людей снуют. Сияют лица,
И, как разлившиеся реки,
По улицам несутся крики:
«Да здравствует!»  А что за праздник?
Быть может, бог сошёл на землю
И сам вручает
Рабам своим несчастным, людям ,
Дары свободы?
Вот почему такая радость!
Нет, нет! Не бог – другой там некто,
Он меньше бога,
Но думает, что выше бога!
Он тот, кто королём зовётся
С кичливостью высокомерной
Он шествует среди народа,
Как между маленьких дворняжек,
Ходить умеют волкодавы.
Он взглянет – и в ответ поклоны,
Почёт, коленопреклоненья,
Как будто лес во время вихря
Вершины наклоняет долу.
И стадо слуг кричит до хрипа:
«Да здравствует король!» Кто смел бы
Молчать или кричать иное?
Из тысяч кто посмел бы?
И вот посмел… один из многих…
Вдруг голос над толпой взметнулся,
Великий шум перекрывая:
«Смерть королю!»  И раздаётся
Внезапно выстрел пистолетный,
И наземь пал король кичливый.
Вставай, вставай, тиран трусливый!
Тебя не поразила пуля –
Она вошла в твою одежду,
В одежду, а не сердце! Дьявол,
Которому ты душу продал,
Тебя хранит, тиран трусливый.
Вставай, сотри с лица грязищу!
Кто на убийство покушался?
Там он стоит? Нет, брошен наземь
Он, полумёртвый,
И кто-то там ловчится плюнуть
В лицо поверженному старцу,
Другие пнуть его ловчатся…
Народ несчастный! Собираешь
Себе же на голову нынче
Проклятье божье!
Не довольно ль !
Тебе и тех проклятий древних,
Которые лежат веками?
Распяв Христа, зачем же снова
Спасителей ты распинаешь,
Народ несчастный?

И не прошло ещё недели,
А эшафот уже воздвигли.
Старик стоит на эшафоте,
И перед ним  палач явился, --
Блестит секира тёмной смерти.
Толпу злорадную окинул
Старик спокойным тёплым взором,
И слёзы жалости сияют
В его глазах. Людей жалеет,
Которые его пинали,
Которые теперь сбежались
Смотреть на смерть его ликуя.

Секира  страшная блеснула,
Она блеснула и упала…
И голова скатилась наземь…
«Да здравствует король!» -- вопили
Людишки возле эшафота.
И обезглавленное тело
Под виселицу пало в яму.

                20.

…Оно старело, вымирало,
Невольничье поколенье.
Пришло другое поколенье,
Которое теперь, краснея,
Отцов деянья вспоминает…
Ведь стоило им захотеть –
И стали лучше грешных предков.
И поколение героев
Явилось в мир,
И рабства цепь – отцов наследство –
Сорвало поколенье это
И бросило его на гробы
Тех, кто его ковал народу,
Чтоб эти трупы вдруг очнулись
И чтоб в земле им стыдно стало.
И поколенье – победитель
Прекрасно помнит, не забудет
О тех святых и тех великих,
Которые свободны были
Уже тогда, в годины рабства,
И шли провозглашать глаголы,
И получили смерть в награду –
Конец позорный!
И поколенье – победитель
В великой радости победы
Сплело бы имена святые
В торжественные венцы,
И принесло бы их
В храм Славы.
Но где ж найти их, где ж найти их?
У виселиц они истлели,
Святые эти имена!

Пешт, 1848

               (пер. Л. Мартынова)

             << В этот же период, -- продолжает Антал Гидаш, -- Петефи создал ряд стихотворений и баллад, направленных против австрийского императора и королевской власти вообще. Он искал сюжеты из венгерской истории, изобличающие того или иного короля в вероломстве, бесчеловечности, жестокости. Так родились его баллады  «Бан Банк», «Летопись Ласло Куна», «Король и палач» и другие. К этому же времени относится и страстный монолог в стихах «Австрия» >>.

Как древний Иерусалим,
Вот так падёшь ты, Австрия!
И, как иерусалимляне,
Пойдут скитаться по земле
Твои владыки, Австрия!
К изгнанию, к изгнанию
Готовьтесь, императоры!
В полубогов вы рядитесь,
А побежите всё-таки,
Чтобы на вас не рухнули
Обломки трона вашего,
Но не раздавят до смерти,
Иное вам назначено:
Вы нищими бродягами
Блуждать по свету  будете!

Напрасно руки моете
Вы, Понтии Пилаты!
Людей-то вы обманете,
Но видит бог – он знает всё! –
Не будет вам пощады!
Вы не достойны милости,
Ни милости, ни жалости!
Свободы нашей крестный путь –
Вот что такое Австрия!
Из всех  желаний на земле
Одно желанье – властвовать, --
Вот вами что руководит!
Воздвигли замок Мункач вы
Затем, чтоб пламень разума
Не плавил цепи рабские,
Но гас бы в подземелиях!
А на земле лелеете
Цветы довольно гнусные –
Цвет глупости, цвет подлости,
Тиранства и насилия!
Разбойник в пурпур облачён,
И воры коронованы!
Права людей украли вы,
Сокровища похитили!

Тот клад не унесёте вы!
Нет! Отберут его у вас
Разгневанные подданные.
И, полуголых, вас потом
Изгонят прочь из Австрии,
Как ангел огненным мечом
За двери сада райского прогнал Адама с Евою!

И будете вы нищенствовать, как из-за вас мы
                нищенствовали,
Но только подаяния ни крошки не получите
От тех, кого вы грабили, от тех, кого вы мучили!
Все, все от вас отплюнутся
И будут с отвращением глядеть в другую сторону!
И если вам назначено вот так погибнуть с голоду, --
Никто не похоронит вас – не пожелает пачкаться!

На кучу вашей падали
Лишь вороны накинутся,
И станут вам могилою утробы этих воронов,
И будет вашим саваном проклятие народное!

                (пер. Л. Мартынова)

                А вот баллада  Шандора  Петёфи  «Бан Банк» (в этой балладе с огромной силой отразился вольно – любивый дух   Великого венгерского Поэта):

Глуп  и трусоват был Эндре –
Наш король;  бедняжка,
Червяком он извивался
Под пятою тяжкой.
Ведь узду страны держала
В ручках королева.
И шаталась колымага
Направо, налево.

Бабьи руки слабоваты,
Тут смотри, брат, в оба.
Пуще же, когда с бессильем
Породнится злоба.
Ой, король, с такою злюкой
Жить на свете худо,
С той, что немка по рожденью
И зовут Гертрудой!

Добрых венгров королева
Ниже псов считала,
То и дело без причины
Служб, чинов лишала.
Что ни тёплое местечко –
Всё для немца – плута.
Провалиться б вам сквозь землю
В Неметчине лютой!

Оскорбления  терпели
Знатные дворяне,
А  народу и подавно
Горе да страданье.
И стонал народ наш добрый,
Стонал повсеместно.
Как Христос, он брёл, согнувшись
Под ношею крестной.

От налогов и поборов
Вылезали очи.
И трудился горемыка
Сколько было мочи.
Всем двором на шею сели –
Ни вздохнёшь, ни охнешь.
Только слышно: «Знай  работай,
А потом подохнешь!»

Но не все несли покорно
Тяжкие оковы:
Смельчаки объединились
И восстать готовы.
И толкуют: «Не потерпим
Мы такого срама!
Мы очистим нашу землю
От чужого хлама!»

Лишь бан Банк, наместник строгий, --
Тот судил иначе.
То ли ждал он перемены,
То ль не ждал  удачи?
Но когда его супругу…
Нет страшней историй!
Расскажу ль её? О немец,
Горе тебе, горе!

Брат светлейшей королевы,
Вельможа  поганый,
Надругался, поглумился
Над женою бана.
Молода, добра, красива,
Как цветочек в поле…
Только смех её весёлый
Уж не слышен боле.

«Подымайтесь! – бан воскликнул. –
Или мы ослабли?!
Месть в моём пылает сердце!
Смерть – на острой сабле!
Други, в замок королевский!
Кто со мной – за мною!
Разнесём притон разврата
И гнездо разбоя!»

Ворвались толпою шумной.
В королевском зале
В это время бесшабашно
Немцы пировали.
Ели, пили всё чужое,
Чванились и дерзко
Издевались над народом,
Над страной венгерской.

Сразу стихнуло застолье…
«Ну-ка, что заснули?»
И в глазах мадьяр горячих
Молнии блеснули.
Немчура слегка струхнула:
Тут уж не до шутки.
И вино у тех, что пили,
Прокисло в желудке.

И сказал бан Банк учтиво:
«Добого веселья!
Добрый вечер вам, вельможи!
Что ж вы присмирели?
Присмирели, приуныли
На последнем тосте?»
А Гертруда: «Что вам надо,
Незваные гости?»

«Погоди, -- сказал наместник, --
Всё узнаешь вскоре.
Всё скажу тебе, Гертруда,
И придворной своре.
Будь почтительнее с нами –
Пред тобой венгерцы!
Весь народ наш пред тобою
С богом мести в сердце!

Ты сказала:  мы здесь гости?
Вспомни, а не мы ли
Вам, незваным, нежеланным,
Двери растворили?
Растворили вам, а вы нас
Вышибли за двери,
И теперь вы наше тело
Жрёте, словно звери.

Хватит! Попили, поели!
Вам, ничтожным трусам,
Времечко пришло  последним
Подавиться кусом.
Первой ты умрёшь сегодня,
Ты – всех зол причина,
Королева, шлюха, сводня
Под одной личиной!»

Тут наместник королеву
Рубанул с налёта.
Мигом сабли зазвенели –
И пошла работа!
Может, кто и спасся бегством, --
Мы того не знаем,
Только воздух стал почище
Над венгерским краем.

                (пер. И. Миримского)