Ш. Петёфи. гл. 11

                В 1847 – 1848-м г. г. (в последние 2 года своей жизни) Шандор Петёфи написал 3 последних свои поэмы (а жанр поэмы, как вы уже не раз и не два могли убедиться – занимает большое место в творчестве Великого венгерского Поэта). Реалистическую сатирическую поэму «Судья» Поэт начал писать в октябре 1847 г. в Колто. Затем Он продолжал писать её в Пеште, но не закончил, так как приступил к работе над поэмой «Глупый Ишток». Поэма «Глупый Ишток» написана в Пеште в ноябре и декабре 1847 года. Глупый Ишток – персонаж из венгерского народного творчества (фольклорный персонаж) – образ неунывающего весельчака и балагура.
                Вот эта поэма – я даю её целиком:

«Так и есть! Идёт по следу
И догонит вот сейчас!
До чего же смертоносно
Злобное сверканье глаз!

Беспощадно он стегает
Лошадей.
Нагоняет, настигает!
Во весь дух летит, злодей!

Ваша милость,
Провалитесь к чёрту в ад!
Не гонитесь, отвяжитесь!
Смилуйтесь, вам говорят!

В этой пуште хватит места.
Неужели трудно нам –
Вам направо, мне налево –
Разойтись по сторонам.

Если это вам угодно,
Я  вам низко поклонюсь:
Проходите во-свояси –
Видите --  я сторонюсь!»

Так один юнец смиренный
Ливень убедить хотел…
Не свернул с дороги ливень –
С дикой злобой налетел.

А юнец?
Так и стоял он,
Будто Цезарь, увидавший
Брута  с блещущим кинжалом.

И, как будто  Цезарь, тогой
Он прикрыл лицо  своё…
Да, прикрылся  бы он тогой,
Если бы носил её.

Но стоял он величаво,
Не дрожа, не трепеща,
Будто бы имел  две шубы
На плечах поверх плаща.

С превеликим равнодушьем
Он промолвил: «Подождём!
Коль не я, так гром небесный
С этим справится дождём!

Всем на свете христианам
Я примером  послужу,
Потому что я крещенье
Бесконечно прохожу!

Но крестить меня вот этак –
Всё равно, что негра мыть!
Отмывайте, как хотите,
А меня не изменить!

Может дождь, я допускаю,
Смыть одежду мою,
Но никак с меня не смоет
Философию!

Шил сей плащ искусный мастер,
Я другого не хочу.
И – дешёвка! Прямо – даром!
А немногим по плечу!»

И при этом рассмеялся
Он так звонко, горячо,
Что ударил в злобе ливень
Беспощаднее ещё.

«Побеснуйся, побеснуйся! –
Думал  путник молодой. –
Не к лицу мне возмущаться
С неба льющейся водой!»

И умчалась злая туча.
Встала радуга, да так,
Будто в небе её вывел
Юный путник весельчак.

«Ах ты, радуга – дуга! –
Молвил странник. – Блеск твой пёстр,
Как грядущее моё
И как райской птички хвост!

Радуга, ты словно арка
В честь того, что солнца мощь
Победила
Гром и дождь!

Радуга, ты далека,
Точно ближний городок!
День скончался, ночь близка,
Непролазна грязь дорог!

Не пророк я, но пророчу:
К ночи в город не добраться!
Нынче в городе девицы
Мной не будут любоваться.

Очень жалко мне бедняжек,
Но ведь кто же виноват,
Что не аист я вот этот
И, увы, я не крылат!

Что ж поделать? Вероятно –
У дороги здесь, во мгле,
Мне придётся мокрым  боком
Присоседиться к земле?

Нет, хоть я и глупый Ишток,
Не такой я простачок!
Заверну-ка я на ближний
Хуторок!

Милый хутор! Может статься,
Воры там приют нашли,
Но бесстрашен тот, чьё злато
Не добыто из земли!

Там труба дымиться – ergo
Там на кухне топят печь,
Ergo -- высохну и даже
Сытым спать смогу я лечь!

Что за счастье, что за радость,
Что я логику учил!
Vivat школам! Без науки
Я б сего не заключил!»   

Хуторочек мрачный,
Очень небольшой,
Притаился в самой
Глубине степной.

Обветшал
И полусгнил
Вроде старых он
Могил.

Как сиротки у надгробья
Мёртвой матери грустят,
Несколько деревьев жалких
Возле домика стоят.

Мастером  возведено
Это чудное строенье,
Но оно –
Добыча тленья.

Обвалилась штукатурка,
Ставни с окон сорвались
И, быть может, с ураганом
В даль степную унеслись.

В безнадёжности тоскливой
Перед дверью пёс лежит,
На врага он и на друга
Одинаково  ворчит.

На дворе старик батрак…
Шло бы дело ничего,
Если только бы топор
Сам работал за него.

Этот хутор
В пуште мокнет,
Будто
Целым миром проклят.

Подошёл поближе Ишток,
И невольно мысль явилась:
«Здесь нашествие монголов
Всё ещё не завершилось!

Всё равно!
Пускай Тимуры, Чингис – ханы здесь таятся,
Но –
Мне их нечего боятся!»

И вошёл…
Татар не встретил,
Лишь старушку
Он заметил.

Та старушка угли в печке
Крвыряла  кочергой.
И юнец рассыпал бисер
Перед старою каргой:

«Добрый вечер, тётушка!
Как здоровье, матушка!
Здравствуйте, любви голубка,
Бабки моей бабушка!»

Но достойная особа
Прервала: «Иди к чертям!
Ты куда пришёл, бродяга?
Не корчма здесь! Видишь сам!

Мы не будем всех бродяжек
На ночь глядя принимать!»
Но отец ответил нежно:
«О моей прабабки мать,

О любви моей голубка,
Я не выжил из ума, --
Я бы к вам не постучался,
Если б не настигла тьма…»

Так он начал. Только речи
До  конца сказать не мог –
Погнала его старуха
За порог.

Закричал он, упираясь:
«Не дури!
Кто хозяин в этом доме?
Говори!»

«Я – хозяин! Что угодно?» --
Чей-то голос прозвучал,
Будто колокол подводный
Глухо в море зазвучал.

Был хозяин сед как лунь,
Лик морщинистый был хладен.
Так он и стоял, старик,
Неприступен, безотраден.

Так стоял он, будто крест
На погосте, одинок,
А вокруг – студёный мрак,
Белый снег лежит, глубок.

И казалось: в сердце старца
Целое кладбище было,
Где могил полно и радость
В первую легла могилу.

Резвости цветной платочек
Живо Ишток с шеи снял
И почтительно
Сказал:

«Сударь! Я – усталый путник
И ночую где придётся…
Хоть ещё я не замёрз,
Но и пот с меня не льётся!

Ливень гнался вслед за мною,
Промочил меня слегка.
Разрешите посушиться,
Посидеть у камелька!

Если б и ещё кусочек
Доброты могли вы дать,
Я б воспользовался ею,
Чтоб остаться ночевать!»

«Разрешаю», -- молвил старец
И ушёл невозмутим.
И хотя ответ был краток,
Был юнец доволен им.

И на корточках у печки
Тотчас примостился он,
Гордый и такой весёлый,
Как король, воссев на трон.

«Вся вселенная моя! –
Он подумал. – Чуял я –
Выйдет дело! И предвижу:
Будет ужин у меня!»

Думал он о том, о сём,
Кой о чём ещё другом.
Что ж! Не зря ведь этот Ишток
Был и прозван дурачком.

Всё, что было, что придёт
И чему и не бывать, --
Всё умел он в голове
Умещать.

И любил свои познанья
Выражать посредством речи…
Много новостей старуха
Услыхала в этот вечер.

Не могли бы три телеги
Вздора этого свезти,
И старуха ухмылялась:
«Врёт как, бог ему прости!»

Появился на устах
Редкий гость у ней – смешок,
Заскрипел старушкин рот,
Как заржавленный замок.

Время шло… Я из рассказа
Устраняю ряд длиннот…
Вышло, как и думал Ишток:
Ко столу старик зовёт.

«Ну, -- подумал Ишток, миску
Наполняя в третий раз, --
Старая Мафусаильша
Постаралась ради нас!

Только жаль: вкушаем пищу
Молчаливо, без бесед.
Дай-ка старца я окликну!
Он ответит или нет?»

«Сударь мой, ваш ужин чуден! –
Молвил Ишток. – Но одна
Замечается оплошность:
Пища мало  солона!

И приятна будет соль нам
Не в солонке, не в желудке,
А в застольном
Споре, в шутке!

Мы угрюмы так, что даже
Рыбам сделалось  смешно б!
Умерли мы с вами, что ли,
И для нас готовят гроб?

Ведь молчанье – половина
Смерти! Я её боюсь!
Если вы молчите, сударь,
Дайте – я разговорюсь!

Я художник  и поэт,
Знахарь я и агроном,
Звездочёт я и юрист
И с историей знаком!

Север, юг, восток и запад
Мне известны! Я бывал
И под кровом жалких хижин
И среди дворцовых зал!

Так о чём начать беседу?»
Но старик ему ответил
(Больше взглядом чем устами):
«Мне постыло всё на свете!»

«Что вы, сударь? – крикнул Ишток. –
Вы грешите против бога,
Отрицая мир вот этот,
Где прекрасного столь много!»

«Здесь  прекрасного столь много? –
Отозвался старец строго. –
Да! Но очень для немногих
Здесь прекрасного столь много!

Вот, когда на сердце ляжет
Груз восьми десятилетий
И воспоминаний сладость
Не украсит годы эти,

И без цвета древо жизни
Высохнет и покосится,
И поймёшь ты,  что на ветках
Не певала счастья птица,

А, как висельники, висли
На сучках одни страданья, --
Вот тогда, ребёнок малый,
Ты оценишь мирозданье!

Молодость была как старость,
Ну, а старости моей –
Уж не знаю даже, право –
Как именоваться ей!

Я любил. Но ангел неба –
Та, которую любил, --
На земле в грязи погибла;
Здесь позор её убил.

Да! Весна была бесцветной…
Я решил: не унывай,
Будет лето колосисто,
Будет осень, урожай!

Но пришла за летом осень…
Что мне толку от неё?
Ах, послушай, если сердце
Может выдержать твоё,

Вот моих мучений долгих
Краткий перечень! Внимай:
Двух детей похоронил я,
Третий сын мой – негодяй!

Мы расстались с ним. И света
Я не вижу десять лет.
Ожидаю только смерти,
А других желаний нет!

Ведь уж я давно покончил
С жизнью счёт!
Что ж она в меня вцепилась,
Что ей надобно? Что ждёт?

Я давно уж выпит жизнью,
Остаётся лишь отстой.
Почему ж она не хочет
Бросить прочь стакан пустой?

Проклинаю эту жизнь,
Говорю ей: «Отвяжись,
И не мучь своих рабов,
И над ними не глумись!»

Проклинаю всё на свете
И мечтаю лишь о яме,
В глубь которой не посмеет
Жизнь последовать за нами!

Хорошо лежать, и тлеть,
И блаженно забывать
Плаху, что зовётся миром!
О какая благодать!»

И, прослушав эту повесть
Долгих лет и долгих бед,
После долгого молчанья
Юноша сказал в ответ:

«Свято чту я все страданья,
Горе старца вдвое чту,
Так прости меня за резкость
И прости за прямоту:

Грешен ты. За это кару
И несёшь. А грех не мал:
В том ты, сударь мой, виновен,
Что в отчаянье ты впал.

Это – всех грехов венец!
Выше нет греха того!
Как ты смеешь отвергать
Волю бога твоего?

Отрицанье – голос ада,
Вопиющий к небесам.
Бога нет в тебе, который
Путь указывает нам!

Кто такую речь,
Вот, как ты, ведёт, --
Недостоин тот
Божеских  забот!

Ибо есть отец у мира,
Он заботится о нас.
Могут все его увидеть,
Кто не отвращает глаз.

Так умерим нетерпенье!
Ведь у бога тьма забот,
И детей у бога много…
Стыдно забегать вперёд!

Ведь закон таков: дождётся
Каждый часа своего!
Бог – как солнце! Над землёю
Доброта плывёт его.

Коли счастья нету нынче,
Жди до завтра! И заметь:
Лишь дождавшись часа счастья,
Смертный волен умереть!

Не опаздывает счастье!
Сей нектар целебен столь,
Что преображает в сладость
Вод морских сплошную соль!»

Упивался, как младенец
Материнским молоком,
Старец юношеской речью –
Поглощён был целиком.

И когда закончил Ишток,
Старец тихо произнёс:
«Где ты этому учился?
Кто ты, мальчик? Где ты рос?»

Ну, а юношу серьёзность
Вогнала уже в тоску,
И поэтому шутливо
Он ответил старику:

«Где я этому учился?
Всё мне это рассказал
Некий филин, в чьей пещере
Я грозу пережидал!

Где я рос? Я не имею
Ни отчизны, ни жилья.
Вольной птичкой перелётной
Бабушка была  моя!

Я хожу – брожу по свету,
Нынче здесь, а завтра там,
А дружу я только с тем,
Кто со мною дружит сам.

Чем я больше голодаю ,
Чем я больше холодаю,
Тем богаче и прекрасней
День грядущий ожидаю.

А зовусь я?.. Вот уж вправду
Имя я забыл почти что,
Потому что всем известен
Я под кличкой: глупый Ишток.»

…А наутро глупый Ишток
Узелок свой в руки взял
И, хозяина окликнув,
На прощание сказал:

«Бог с тобой! Когда дождёшься
Часа счастья своего,
Обо мне ты вспомни! Я ведь
Предсказал тебе его!»

Тут хозяин гостя
За руку схватил
И, глотая слёзы,
Так проговорил:

«Бог с тобою, добрый мальчик,
Ты, который… мне… желаешь,
Ты, который… предрекаешь…
Нету слов… ты понимаешь?

Бог с тобою… Впрочем, нет,
Не скажу я: бог с тобою.
Никуда не уходи,
А останься здесь, со  мною!

Станет скучно – и уйдёшь
Ты тогда,
А понравиться – останься
Навсегда!

То, что ты сказал вчера мне,
Сотни раз тверди, юнец!
Это так приятно слышать,
Что поверю наконец!

Ты останешься, дружочек?»
Ишток молвил: «Хорошо!
Я обязан здесь остаться,
Если уж на то пошло!

Если рассужденья эти
Душу могут усладить –
Ты не бойся; хоть столетье
Я способен их твердить!»

…Грохот на дворе:
Въехала карета!
Здесь, в степи, карета!
Боже! Кто же это?

«Никого не принимаю!» --
Грозно старец закричал.
«И меня?» -- приятный голос
Из кареты зазвучал.

Распахнулась дверь,
Девушка вошла…
Как она бледна,
Как она мила!

Бросилась в объятья старца…
Поцелуи… Ливень слёз…
И душевное смятенье
Сквозь рыданья излилось.

«Дедушка! Как крест святой
Обнимаю я тебя,
И с восторгом и с надеждой!
Радуюсь и плачу я!

Я пришла за утешеньем!
Защити меня, укрой!
Горе мне, сто раз мне горе!
Мой отец мне недруг злой!

Замуж выдаёт насильно!
Нету сердца у него!
Злой! Его не могут тронуть
Муки сердца моего!

Все мольбы мои напрасны!
Он – как статуя из камня.
Дедушка, спаси меня!
Страшная грозит судьба мне!

Всё понятно мне. Читаю
Я в глазах твоих упрёк.
Хоть и поздно, но решилась
Я ступить чрез твой порог.

Не суди! Пришла давно бы,
Но отец твердил, пугая:
«Дед твой никого не любит!»
Ах! Отца судить должна я.

Всё ж пришла! И здесь навеки
Буду с этого я дня,
Да, навеки… если только
Не прогонишь ты меня!»

Многое хотел бы старец
Ей сказать в мгновенье это,
Но ни слова – нет, ни слова –
Не нашёл он для ответа.

Только всхлипыванье старца
Раздалось,
Полились из глаз потоки
Сладких  слёз.

Словно две реки большие,
Чей разлив  бурлив, велик,
Прошлое слилось с грядущим
В этот миг.

И грозило это море
Поглотить его бесследно.
Можно было  опасаться
За его рассудок бедный.

«Значит, кто-то всё же любит
И меня? О, неужели?!
Господи! Мои седины
Будто снова почернели!

Помню я тебя малюткой,
И не виделись с тех пор!
Видишь, юноша, как мил он –
Девичий прелестный взор!

Юноша! Тебе за мудрость
Руку должен я пожать:
Ты сказал, что лишь счастливцем
Смертный может умирать!

Внучка! Ты пришла! Останься
И не бойся ничего!
От людей найдёшь защиту
И от бога  самого!»

И бог знает что ещё
Обещать бы тут он мог,
Все начала и концы
Спутавши в один клубок,

Но раздался снова шум,
Со двора донёсся крик:
Прикатил отец за дочкой…
«Прочь, злодей! – вскричал старик. –

Для твоих презренных ног
Не доступен мой порог!
Только через отчий труп
Ты переступить бы мог!

Ты за дочкой? Дочь твоя
Перестала быть твоей!
И зачем ей быть твоей?
Гибель  ты готовишь ей!

Ты отрёкся от отца,
А ребёнок твой теперь
Отказался от тебя!
Это – божий суд! Поверь!

Не хочу благословлять
И не буду  проклинать!
Убирайся  с глаз  долой,
Не хочу тебя я знать!»

Не сказал ни слова сын
И покинул отчий двор,
А взволнованный старик
Руку правую простёр.

Неподвижно замер старец,
Величав  в своём молчанье
И печален, точно айсберг
В Ледовитом океане.

И послал вдогонку сыну
Только вздох, но вздох такой,
Что на части рвал он сердце…
И пошёл старик домой.

Он вошёл. И погрузился
В полное безмолвье дом…
Наконец промолвил Ишток,
Вставши перед стариком:

«Сударь! Я теперь здесь лишний,
Мне пора и уходить:
Есть, кто может вас утешить,
И развлечь, развеселить!

Я же, в руки взявши посох,
За своей пойду судьбой.
Добрый старец, бог с тобою!
Девушка, господь с тобой!»

И ушёл бы, если б старец
Не остановил,
Если б ласково, но твёрдо
Так ему не объявил:

«Нет! Останься! Не прошу,
Но приказываю я!
Ты меня узнал в несчастье,
Нынче в счастье знай меня.»

«Я останусь, -- молвил Ишток, --
Здесь мне хочется пожить,
Но с условьем: вам я буду
За хозяина служить.

Если есть девица в доме –
Дом в порядке должен быть,
А порядок этот надо
В руки твёрдые вручить!

Я не зря бродил по свету,
Потружусь теперь немного,
Чтобы не был этот хутор
Как звериная берлога!»

И со слугами он вместе
Сразу к делу приступил…
Лежебоки были слуги,
Он их живо подбодрил.

Мыло, мётлы, тряпки, щётки
Всё пошло тотчас же в ход,
Так что стал на третьи сутки
Хутор вовсе уж не тот.

Всё нарядно заблестело,
Словно воинский мундир, --
Старой ржавчины не стало,
Старой грязи, старых дыр.

То – то, Ишток – дурачок!
Это, братец, всё – твой труд.
Ты – душевный человек,
Ничего не скажешь тут!

Иштока вы не учите –
Знает, как за дело взяться,
Чтоб красавица могла
Улыбаться.

Вот для этого и в пушту
Направляется чуть свет он,
Возвращается  с прекрасным
Полевых цветов букетом.

Девушка
Встаёт утрами
И любуется
Цветами.

По утрам – цветы; весь день –
Разговор весёлый, пёстрый.
Внучка хвалит  за сердечность.
Дед – за ум живой и острый.

Так проходят, пролетают
И часы, и дни за днями,
И, не ошибусь, пожалуй, --
Это длится месяцами.

Нам не видны эти дни –
В сердце пушты кто ж заглянет? –
Но, что славно шли они,
Отрицать никто не станет.

Ну, а дальше… словом… ну…
Словом, как я ни тяну,
А сказать не удержусь я,
Хоть писать и стыдно… Ну…

Дивная случилась штука…
Впрочем, что за диво в том:
Ишток взял суму и посох
И предстал пред стариком.

Губы двигались, но только
Он ни слова не сказал,
Будто голос
Потерял.

Старец сразу разгадал,
Что юнец сказать стремится,
Это ясно поняла
И красавица – девица.

Поглядел на внучку дед
И заплакал вместе с нею.
Тут и Ишток зарыдал,
Да не так, а посильнее.

И они рыдали хором
Так, что лучше и нельзя,
И хозяин
Поднялся,

И у Иштока с плеча,
Плача, он суму снимает.
Внучка
Посох отнимает.

Здесь тот посох, здесь сума…
Ибо этот человек,
Глупый Ишток – не ушёл,
А остался здесь навек.

Хоть и звался простаком он,
Всё же был он не дурак,
Чтобы прочь уйти из дома,
Где его любили так!

Всё в природе увядало,
Уж ненастье в пуште выло,
Но невесте на венок
Всё-таки цветов хватило…

Муж с женой из церкви вышли,
Давши верности обет,
И, растроганный сердечно,
Вот о чём сказал им дед:

«Нынче счастливы  вы, дети!
Будьте счастливы и впредь!
Но теперь, изведав радость,
Я могу и умереть.»

«Умереть тебе нельзя, --
Зять сказал. – Ты должен жить,
Чтобы правнуков своих
В добрый час  благословить!»

…И приходят, и уходят
День за днём, за годом год,
Соревнуются: который
Больше счастья принесёт?

И… рассказывать ли это?
Ветер гонит облака,
Всюду снег ложится густо…
Степь под снегом… ночь близка.

Лишь один огонь сияет в пуште:
Там, на хуторе, лампадка зажжена,
Льёт она сиянье на счастливцев,
Радуется будто и она.

Там, на хуторе, у тёплой печки,
Где поленья искрятся, трещат,
Сели старец, муж и молодица,
С ними двое маленьких ребят.

И прядёт, и напевает молодица.
Муж и дед с детьми играют. А в окно
Зимний вихрь стучится. Не ворвётся!
Песня льётся, и жужжит веретено.

Пешт, 1847

                (пер. Л. Мартынова)

                Комментарии:

               Пушта – название венгерской степи.
                Ergo (лат.) – значит.
                Vivat (лат.) – да здравствует.
                Старая Мафусаильша. – Мафусаил – мифический библейский патриарх,  проживший якобы 969 лет.