Ш. Петёфи. гл. 10

<< Мой сын Золтан родился  15 декабря 1848 года в двенадцать часов дня в Дебрецене на Тридцатой улице в доме портного Ормош. Комната, в которой он родился, помещалась возле парадного входа, а окнами выходила на улицу.
                Вступив в сентябре в солдаты, я отвёз свою жену к  её родителям в Эрдед, но позже, когда румыны восстали, её местопребывание показалось недостаточно безопасным, и я перевёз семью в Дебрецен, где стоял наш батальон. Таким образом и постигло моего бедняжку сына несчастье родиться в Дебрецене.
                В Дебрецене, а главное – в пятницу!
                Вернее: в пятницу, а главное – в Дебрецене! Ведь Дебрецен опаснее даже пятницы, и если Венгрия  вновь утратит свою независимость, то этим мы будем обязаны только тому, что её провозгласили в Дебрецене. Странная же это была идея провозгласить независимость нации в таком городе, где на калитке  каждого дома выведено: «Быстрей закрывайте калитку, не то выбежит свинья». Во всяком случае на калитке дома, в котором родился мой сын, была именно такая надпись.
                Вечером 14 декабря я беседовал с женой о Таците, как вдруг ей стало плохо. До следующего полудня испытывала она жесточайшие мучения, воспоминания о них до сих пор бросают меня в дрожь. Я уже и не чаял, что бедняжка переживёт роды: такая она маленькая, тоненькая, хрупкая – кажется, будто легчайшее дуновение ветерка справится с ней. Сын мой был тоже таким слабеньким, крошечным, холодным и, я сказал бы, даже бесформенным, что первое мгновение он показался мне мертворождённым.  Трёх дней отроду он заболел, и эта болезнь ещё пуще изнурила его, но вскоре он поправился и стал расти прямо на глазах.
                И я и моя жена не имели бы ничего против того, чтоб он оставался таким же честным  нехристем, каким родился.  Однако ради тестя и тёщи – усердных христиан мне пришлось окрестить его. Но я решил так: пусть хоть имя будет у него басурманское, и назвал его Золтаном. Крёстный отец его – Янош Арань, один из величайших поэтов мира и самый честный человек на свете; крёстная мать – жена Яноша Араня, очень простая женщина, хорошая жена и мать.
                Я и Юлишка несказанно радовались рождению сына, но самую большую радость доставило оно моим дорогим ныне покойным родителям. Двадцатого декабря отец написал мне из Пешта: «Любимые мои дети! Прежде всего желаю, чтобы возлюбленные господом Золтан и Юлишка и ты, мой Шандор, пребывали в добром здравии. Письмо твоё получил и вместе с твоей родимой матушкой сердечно обрадовался, что наша Юлишка  с  божьего благословения счастливо разрешилась от бремени. Мы желаем нашему невинному дитятке Золтану и впредь доброго здоровья и того, чтобы он вырос большим. В тот же день двадцатого числа я велел принести ицце вина и поднял чашу за то, что и мне ещё довелось говорить о своём внуке, -- на радостях я купил месей вина и твоему старому слуге Дюри. Целуем  вас, любимые наши дети. Золтану надо раздобыть саблю, ибо он родился  в особенный год, в такой год, когда  даже младенцы должны носить на поясе саблю. Мне и прежде хотелось воевать, но сейчас это желание удесятерилось, так как я не хочу, чтоб мой внук попал в руки этих басурман. Пусть только господь даст мне здоровья, и уж тогда я дома не останусь», После этих строк мать моя приписала: «Милые, любимые мои, уж вы простите старика, что он нагородил нивесть что. Больно обрадовался он, что и Юлишка и Золтан живы и здоровы. А мне хотелось бы только дожить до того дня, когда прижму к своей груди и крепко поцелую своего милого внучонка!»
             Желание моей матери – бедняжки не сбылось. Она умерла, не повидав внука. Чуть ли не последними словами её было: «Вот и не увижу я своего милого внучонка!»
              Однажды зимой отец мой пробрался из Пешта в Дебрецен и повидал Золтана. Радость его была несказанна. Потом он снова вернулся в Пешт, и до самой своей смерти – а  она наступила вскоре после этого – он больше всего любил рассказывать о своём внучонке.  И даже на смертном одре, уже не в силах вымолвить ни слова, он делал такие движения руками, будто укачивал младенца; этим давал  он понять моей матери, что думает о внуке.  О, сын мой, когда ты вырастешь, с любовью и почтеньем вспоминай этих святых стариков, которые так беспредельно, так горячо любили меня; если б они не  умерли, они и тебя любили бы, как могут только любить отец и мать.
                Поначалу мой сын был очень хорошим  ребёнком. Кроваткой ему служили два составленных вместе стула, и, когда ему хотелось спать, он засыпал сразу, не требуя, чтоб его укачивали. Но потом жена Вёрёшмарти и жена Шандора Вахота стали брать его на колени, таскали на руках, и он привык, чтоб его  укачивали. С тех пор убаюкать его подчас невероятно трудно. В первое время после рождения у нас бывали с ним и другие неполадки: несколько недель он ни под каким видом не желал брать грудь. В доме все до смерти уставали, покуда с превеликим трудом удавалось всунуть ему грудь в рот.
                Шесть недель его кормила мать, но в январе, когда я поехал в Эрдейскую армию, у бедняжки от огорчения испортилось, а потом и вовсе пропало молоко. После сын мой попал в руки кормилицы. Первая его кормилица через несколько дней покинула нас – ушла вместе с солдатами; вторая кормила его с месяц, потом, заболев, ушла, а третья кормит его и до нынешнего дня.
                Первое бравурное выступление моего сына свелось к тому, что он двух недель отроду присел в кроватке. Это упражнение так ему понравилось, что он практиковался в нём непрерывно. Правда, удавалось оно только изредка, да и то с такой натугой, что он весь краснел и даже синел.
                Путешествовать он начал уже в двухмесячном возрасте. В феврале поехал вместе с матерью в Салонту к  Яношу Араню и там оставался до мая, пока я не вернулся из армии. Оттуда он отправился вместе со мной в Пешт, а после занятия Пешта неприятелем приехал со мной сюда, в Мезе – Берень, где мы и  живём поныне. >>

                Интересно и стихотворение Шандора Петёфи «На   рождение моего сына»:

Ну, дайте мне сынка! Я жарко, крепко
Хочу его к груди своей прижать.
Как будто выросла из сердца ветка,
Как будто сам я родился опять.

Приветствую тебя, побег мой нежный!
Младенец мой, как ты мне сладок весь!
И вот, в твой скорбный плач, в твой крик
                мятежный
Счастливая моя ворвалась песнь.

О милый мой малыш, как сердце радо!
Я в личико твоё гляжу, любя.
Мне для крестин твоих попа не надо –
Слезами  счастья окрещу тебя.

Как звездочёт, я зорко наблюдаю
За драгоценной звёздочкой моей.
Я по чертам лица твоим гадаю,
Что ждёт тебя чрез много, много дней.

На дерево цветущих упований
Льёт звёздочка сиянье с высоты.
И лишь бы заморозок, иней ранний
Не погубил бы нежные цветы.

Ты, смерть, не торопись хватать рукою,
Не надо трогать сына моего.
Учти, он не останется со мною:
Для родины готовлю я его.

Когда, склонясь пред старостью смиренно,
Я не смогу уже стоять в строю,
Сын встанет в строй, придёт отцу на смену
И, верю, превзойдёт меня в бою.

И пусть промолвят у моей могилы:
«Он здесь лежит пред нами, не дыша,
Но сын его живёт и полон силы,
И в сыне здравствует его душа.

 Дебрецен, 1848

                (пер. Н. Чуковского)