Ш. Петёфи. гл. 9

        15 марта 1848 г. Шандор Петёфи записывает  в своём дневнике,  который Он вёл в это  время:

                Печать свободна!

                Если б я убедился, что родине больше не нужен, то взял бы саблю, обмакнул её в кровь сердца своего и, умирая, алой кровью начертал бы эти слова, чтоб алые буквы сияли здесь рассветными лучами свободы.
                Сейчас родилась венгерская свобода, так как сейчас сбросила с себя оковы печать… Неужто есть ещё такие глупцы, которые воображают, что нация может быть свободна без свободы печати?
                Привет тебе, венгерская свобода,  в день твоего рождения!  И первым приветствую тебя я, молившийся и ратовавший за тебя. Я приветствую тебя, и радость моя столь же высока, сколь глубока была моя боль, когда тебя у нас не было!
                О  свобода наша, сладостная милая новорожденная, да будет долгой твоя жизнь на земле! Живи – покуда жив венгерец; если последний отпрыск нашей нации умрёт, опустись на него саваном… а если тебя первой постигнет смерть, увлеки за собой в могилу всю нацию, -- жить без тебя будет позорно, умереть же с тобой – высокая честь!
                Этими словами я приветствую тебя, и пусть они станут тебе напутствием в жизни. Будь счастлива!.. Не могу пожелать, чтоб на пути твоём не встретились опасности, -- вечно спокойная жизнь есть не что иное, как полусмерть, но пусть у тебя всегда  достанет мужества торжествовать над бедствиями. Уже поздний  вечер. Доброй ночи, прекрасный младенец! Ты прекрасен, прекрасней всех своих собратьев у нас, ибо не в крови ты выкупался, как они; ты омыт чистыми слезами  радости. И не холодные окоченевшие трупы были подушками в твоей колыбели, а горячие, трепетные сердца. Доброй ночи!.. Если я усну, явись мне во сне таким, каким ты, надеюсь, станешь в дни возмужалости, -- могучим, блистающим, и мир будет чтить тебя.»

                Шандор Петёфи. Стихотворение «15 марта 1848»:

Истории венгерской муза,
Воспрянь, возьмись за свой резец.
Отметь великое событье:
День этот грянул наконец!

Отцы и деды за столетье
Добиться не могли того,
Что сделано за сутки эти.
Огромно это торжество!

Плещите, крылья наших мыслей,
Ты больше не рабыня, мысль!
Стремись, куда тебе угодно –
Свободная, взвивайся ввысь!

Летай над родиной любимой,
Которую спокон веков
Ты лишь оплакивала в жгучем
И тягостном кольце оков.

Печать свободна! И отныне
За нацию не страшно мне.
Она очнулась. Сердце бьётся.
Не умереть родной стране!

Отважной пештской молодёжи
Честь и великая хвала, --
Целительницей всей отчизны
Отвага юности была.

Покуда в сейме, в высших сферах,
Как это водится у нас,
Бесплодные тянулись пренья, --
Здесь, в городе, ударил час.

За дело, юноши, за дело!
Замок сбивайте вековой,
Надетый на святую гласность
Богопротивною рукой!

А если враг-наймит нагрянет?
Ну что ж! Увидим, как тут быть!
Пусть лучше в сердце штык вонзится,
Чем снова цепи нам влачить!

В бой, молодые люди Пешта!
Нам всем свобода дорога!
В священном воодушевленье
Мы поднимались на врага!

Мы разрушали все преграды –
Ведь много тысяч было нас!
И пламенели  наши лица,
И пламень исходил из глаз.

Воззвали мы: «Свобода слова!»
И кто заставил бы молчать!
Мы сняли с гласности оковы,
Освободили  мы печать!

Затем мы устремились  к Буде:
Там был писатель заточён
За то, что о беде отчизны
Дерзнул сказать однажды он.

И вот к высотам древней Буды
Взлетели  юные орлы.
Дрожало под напором нашим
Подножье каменной скалы.

И узника мы подхватили,
На волю вынесли его.
Случалось ли с времён Матяша
В стране такое торжество!

Истории венгерской музы
На камне надо начертать
Всё это, чтобы внуки внуков
Могли о торжестве читать.

Когда умело бы кичиться,
Кичилось сердце бы моё!
Ведь я возглавил это дело –
Звал молодёжь и вёл её!

Одним вот этим днём великим
Вся жизнь увенчана моя!
Наполеон, моею славой
С тобой не обменяюсья!

Пешт, 1848 

                (пер. Л. Мартынова)

                Небольшой комментарий к стихотворению: «Затем мы устремились  к Буде: там был писатель заточён»… -- Речь идёт о революционере – демократе Михае Танчиче, который был освобождён восставшим народом из тюрьмы 15 марта 1948 г. Более развёрнуто об этом – в записях из дневника  от 17 марта 1848 г.

                А вот эти записи Шандора Петёфи :
<< Вот уже многие годы моим единственным чтением, утренней и вечерней молитвой, хлебом насущным  стала история  французских революций, это новое евангелие мира, в котором второй спаситель человечества – свобода – изрекает свои глаголы. Каждое слово, каждую букву его я начертал в своём сердце, и в нём ожили мёртвые знаки, -- им, обретшим жизнь, стало тесно. Бушевать и реветь начали они  во мне!
               Я должен был бы в кратер вулкана обмакнуть своё перо, чтобы описать эти дни, терзания этих дней.
              Я ждал грядущего, ждал того мгновения, когда  вольнолюбивые мысли и чувства , узники моего сердца, покинут свою тюрьму, место их терзаний… я ждал этого мгновения, я не только надеялся, я твёрдо верил, что оно придёт. Свидетели тому стихи, которые я пишу уже больше года. Не умствование, а то пророческое вдохновение, -- или, если хотите, животный инстинкт, которым богат поэт, -- дало мне возможность ясно понять, что Европа с  каждым днём приближается к прекрасному, насильственному потрясению. Об этом я не раз писал и ещё больше говорил. Никто не верил  моим прорицаниям, многие высмеивали меня, называли мечтательным глупцом, но во мне жила вера, и я был в том же состоянии, как звери перед землетрясением или затмением солнца.
                Нашу политическую жизнь я либо созерцал издалека, либо вовсе не уделял ей внимания, поэтому одни обвиняли меня в односторонности, другие – в преступном равнодушии.
                Близорукие! Я знал то, чего не ведали они, -- вот почему я жалел этих голосистых крикунов, героев однодневной политики, и улыбался, видя, какую важность они напускают на себя; я знал, что их блестящие деяния и блестящие речи – не что иное, как письмена на песке, которые будут сметены первыми дуновениями приближающегося вихря; я знал, что они не те великие актёры, которым суждено на сцене мира разыграть грандиозную драму возрождения, а только декораторы  и статисты, задёргивающие занавес и выносящие  на сцену столы и стулья.
                Я замкнулся в себя, как звездочёт в своей башне , и с земли бросал взоры на небо – из настоящего в будущее. Нежданно небо низверглось на землю, настоящим грядущее стало… разразилась революция в Италии!
                Подобно тому, как волхвы любовались младенцем Иисусом, лежащим в яслях, с таким же восторгом и вдохновеньем смотрел я на новый метеор, на это южное  сияние, которое даже при рождении  своём было величественнее любогот северного сияния, -- и душа моя предрекла, что это южное сияние обойдёт весь мир.
                Так и случилось: детство своё оно провело  в Италии, затем начались годы странствий, и, возмужав, оно очутилось в Париже, откуда изгнало  Луи – Филиппа, как некогда Христос изгнал из Иерусалимского храма  торгующих в нём.
                О, что это был за день, когда я услышал, что Луи – Филипп изгнан и Франция – республика!
                Я путешествовал по далёким от Пешта краям, и эта весть, настигнув меня в какой-то гостинице, потрясла моё сердце, мозг, душу, нервы.
                «Да здравствует республика!» (эта фраза у Петёфи – по-французски – В. К.) – воскликнул я и замер в безмолвии, пылая, как огненный столп.
                Когда сознание вернулось ко мне, меня охватило тревожное чувство. «Лозунг провозглашён, -- думал я, -- кто знает, что случилось или может случиться, покуда я вернусь домой. Чтоб революция да началась бы без меня? Ха!»
                Опрометью бросился я в столицу… Дрожа, задыхаясь, вернулся домой.
                Восторг был всеобщим, но ещё ничего не произошло.
                И я вздохнул глубоко, как водолаз, поднявшийся со дна в моря.
                Пламя революции перекинулось в Германию, всё шире разгоралось оно., наконец, вспыхнула и Вена, Вена! А мы без устали восторгались, но были недвижимы. Сейм говорил красиво, но слова, как бы они ни были красивы, остаются только словами, а не делом. 14марта  «Оппозиционный круг» созвал собрание в Пеште, которое, по издавна сложившемуся обычаю, ни к чему не привело. На этом собрании было предложено обратиться  к королю  с петицией, содержащей «12 пунктов», да при том немедленно, -- но тогда процветал судейский дух, и пошла такая конитель, что дело завершилось бы, может быть, когда-нибудь в XX веке Впрочем, хорошо, что так случилось! Какое убожество просить, когда знамение времени – требовать;  пора подходить к трону не с бумагой, а с саблей в руке.
Властители никогда  ничего не отдают  добрвольно, -- то, что нам нужно, следует брать  силой!
                Я не присутствовал на собрании «Оппозиционного круга». Но в тот же вечер Йокаи рассказал мне о результатах его,
Вернее об отсутствии их; он был огорчён и подавлен. Выслушав его, огорчился и я, но не пал духом.
                Большую часть ночи я бодрствовал вместе с женой, моей обожаемой, отважной маленькой вдохновительницей, которая всегда ободряет меня, идёт впереди моих мыслей и планов, как высоко поднятое знамя  впереди армии. Мы совещались: что делать? Совершенно ясно было одно: надо действовать. И завтра же! Послезавтра, быть может, уже будет поздно.
                Логически первым шагом революции, первейшей её обязанностью является освобождение печати (это уже звучало – страница дневника  от 15 марта и стихотворение – об этом же; здесь же просто более подробно – развёрнуто – В. К.). Это мы сделаем!  Это мы сделаем! В остальном  я положусь на бога и на тех, кто призван продолжать начатое мною.  Я призван дать только первый толчок. Завтра мы должны завоевать свободу печати! А если нас расстреляют? Ну, что ж! Кто может желать лучше смерти?
                С этой мыслью я заснул. Рано утром поспешил в кофейню, где собиралась молодёжь. По пути встретил Пала Вашвари, сказал ему, чтоб он пошёл к Йокаи и пусть они вместе дожидаются меня. В кофейне  собралось  несколько молодых  людей, они печально  беседовали о политике. Дюлу Буйовски, бывшего среди них, я пригласил  к  Йокаи , остальным сказал, чтобы всех, кто будет приходить, задержали до нашего возвращения.
                Придя домой, я рассказал о своих намерениях немедленно освободить печать. Товарищи согласились. Буйовски  и Йокаи начали составлять воззвание; Вашвари и я ходили по комнате. Вашвари  размахивал моей тростью, не зная, что в ней штык; вдруг штык, никого из нас не задев, вылетел прямо по направлению к Вене.
               -- Хорошая примета! – вскричали мы в один голос.
               Когда воззвание было готово и мы уже собрались в путь, я спросил, какой сегодня день.
                -- Среда! – ответил кто-то.
                -- Счастливый день! – сказал я. – В среду я женился!
                Полные восторга и веры в судьбу, пошли мы снова в кофейню, где уже было полно молодёжи. Йокаи прочёл вслух воззвание, я продекламировал свою «Национальную  песню». И то и другое было встречено гулом одобрения.
                («Национальную песню» я написал за два дня до 15 марта, на случай празднества, которое хотела устроить молодёжь 13 марта и которое, ввиду последующих событий, оказалось уже ненужным. Пока  я за одним столом писал «Национальную песню», за другим столом моя жена мастерила себе национальный головной убор.) >>.

                Шандор Петёфи.

        «Национальная песня».   

Встань, мадьяр! Зовёт отчизна!
Выбирай, пока не поздно:
Примириться с рабской долей
Или быть на вольной воле!
Богом венгров поклянёмся
Навсегда –
Никогда не быть рабами,
Никогда!

Мы живём на белом свете
Перед дедами в ответе!
Вольным предкам нет покою
Здесь, под рабскою землёю.
Богом венгров поклянёмся
Навсегда –
Никогда не быть рабами,
Никогда!

Низок, мерзок и ничтожен
Тот, кому сейчас дороже
Будет жизнь его дрянная,
Чем страна его родная!
Богом венгров поклянёмся
Навсегда  --

Никогда!

Блещет цепь, но вдвое краше
Засверкает сабля наша.
Так зачем  носить оковы?
Пусть клинки сверкают снова!
Богом венгров поклянёмся
Навсегда –
Никогда не быть рабами,
Никогда!

Имя венгра  величаво
И достойно древней славы.
Поклянёмся  перед боем,
Что позор столетий смоем!
Богом венгров поклянёмся
Навсегда –
Никогда не быть рабами,
Никогда!

Где умрём – там холм всхолмится,
Внуки будут там молиться,
Имена наши помянут,
И они святыми станут.
Богом венгров поклянёмся
Навсегда –
Никогда  не быть рабами,
Никогда!

                (пер. Л. Мартынова)

                << В кофейне  мы приняли решение, -- продолжает Шандор Петёфи, -- обойти всю университетскую молодёжь, а затем в полную силу приступить к великой работе. Решили прежде всего пойти к медикам. Когда мы вышли на улицу, полил дождь и продолжался до самого позднего вечера, но восторг – как бенгальский огонь: водой его не загасишь.
                Во дворе медицинского факультета Йокаи снова прочёл воззвание,  а я «Национальную песню». Оттуда  двинулись к инженерам, в семинарий к юристам; с каждой минутой росли шеренги и рос восторг. В вестибюле семинария перед нами предстал один профессор и произнёс с великим пафосом:
             -- Господа, именем закона…
             Дальнейшую его речь заглушили  громкие крики множества людей, и почтенный профессор, не имея возможности продолжать, убрался восвояси. Юристы ринулись на улицу, чтобы присоединиться к нам. Один из них – Видач – сообщил, что профессора под страхом исключения запретили им принимать  участие в предполагавшемся празднестве. Смех и сердитые возгласы среди слушателей.  Но вопрос о празднестве теперь был  уже не столь важен. Йокаи снова огласил воззвание и «12 пунктов»; меня заставили продекламировать «Национальную песню». То и другое было встречено с неистовым восторгом. Толпа, запрудившая площадь, каждый раз, точно эхо, отвечала на слова припева: «Поклянёмся!»
             -- А теперь идём к цензору, заставим его подписать воззвание и «Национальную песню»! – крикнул кто-то.
             -- К цензору не пойдём! – ответил я. – Никаких цензоров мы больше знать не хотим! Идём прямо в типографию!
              Все тотчас согласились и последовали за мной.   
               Печатня Ландерера была ближе всего, туда мы и устремились. Йокаи, Вашвари, Видача и меня уполномочили занять типографию. Мы это и сделали от имени народа. «12  пунктов» и «Национальная песня» сразу же пошли в набор. В это время Габор Эгреши, Дэгре, Вашвари, Йокаи и другиепроизносили на улице вдохновенные речи. К полудню листовки были готовы и тысячами стали распространяться среди народа, который расхватывал их, хмелея от радости. К трём часам пополудни мы объявили, что на Музейной площади будет собрание, и толпа рассеялась.
                Несмотря на ливень, десять тысяч человек собрались перед музеем; оттуда, по общему решению, направились к городской ратуше, чтобы граждане могли присоединиться к требованию «12 пунктов» и примкнуть к нам. Зал заседаний открылся и впервые наполнился народом. После короткого совещания бургомистр от имени граждан подписал «12 пунктов». Он показал их толпе, ожидавшей внизу под окнами. Народ приветствовал их с восторгом… Вдруг разнёсся слух: «Идут войска!» Я оглянулся вокруг, чтобы проверить людей, но не увидел ни одного испуганного лица. Из всех уст вырвался крик: «Оружия! Оружия!»
                Весть о войсках  -- впрочем, необоснованная – подействовала на толпу так возбуждающе, что Пал Няри и Клаузал говорили больше часу, хотя из их речей мы улавливали  только обрывки фраз.
                -- На Буду, на Буду!.. К наместническому совету! Откроем двери тюрьмы, освободим Танчича! На Буду! – кричали люди.
                Эти возгласы раздавались в толпе чаще других. Наконец выбрали депутацию, которая должна была пойти в Буду и призвать  наместнический совет к немедленному уничтожению цензуры, освобождению Танчича, изданию приказа, согласно которому войска не должны вмешиваться в наши дела. (Одним из членов депутации был и Шандор Петёфи – В. К.)
                Депутация, сопровождаемая по меньшей мере двадцатью тысячами человек, поднялась в Буду к наместническому совету и заявила о своих требованиях. Члены всемилостивейшего наместнического совета побледнели и соизволили задрожать. После пятиминутного совещания совет согласился на всё. Войскам был дан приказ не вмешиваться, цензура была отменена, двери тюрьмы, где был заключён Танчич, отворились, неисчислимая толпа подхватила писателя – узника и, торжествуя, понесла его в Пешт.
                Это произошло 15 марта. По своим результатам этот день останется навеки знаменательным в венгерской истории. Если бы этими событиями дело и ограничилось, тут не было бы ничего необычайного, но как начало это было прекрасно, доблестно. Ребёнку труднее сделать первые шаги, чем взрослому человеку пройти долгие мили.




 

(обычный промежуток)


             

 

             Петёфи был одним из руководителей «Общества Равенства».  --   а в конце сентября, когда гнев народный свершил свой приговор над графом Лембергом (его убили – В. К.), посланным Габсбургами  в Пешт для подавления венгерского освободительного движения, и левые силы, опираясь на поддержку масс, смогли перейти в наступление (председателем Комитета обороны стал [Лайош] Кошут), --Петефи снова ринулся в бой. Осенью в чине капитана он был направлен в Дебрецен; вместе с ним  поехала и Юлия, в декабре у них родился сын, которого назвали Золтан (судьба сына Петефи сложилась несчастливо, он умер совсем молодым). Любопытный документ – записи Шандора Петёфи «История жизни моего сына Золтана до семимесячного возраста»: