Ш. Петёфи. гл. 6-я

                Сейчас я хочу рассказать о самой большой Дружбе за всю жизнь Шандора Петёфи. Это Дружба с Яношем Аранем, поэтом, автором выдающихся эпических поэм. Начались их отношения с того, что Петёфи прочитал поэму Араня «Толди» и написал Араню письмо, в котором высоко оценивал это произведение.

                Шандор Петёфи –
                Яношу Араню.

                << Привет вам! Сегодня прочёл я «Толди», сегодня написал это стихотворение и сегодня же отправляю его вам. Правда, оно будет напечатано в «Элеткепеке», но я хочу как можно скорее сказать вам о той неожиданной радости, о том восторге, которые вызвало во мне ваше произведение. Что бы там ни говорили, а истинная поэзия – поэзия народная. Согласимся на том, что её надо сделать господствующей!  Если народ будет господствовать в поэзии, он приблизится и к господству в политике, а в этом – задача века; осуществить её – цель каждой благородной души, которой уже невтерпёж стало видеть, как страдают миллионы ради  того, чтобы несколько тысяч могли нежиться и наслаждаться жизнью.  В небо – народ, в ад – аристократию!
                Пишите мне, если вам будет не лень, пишите о себе,о чём хотите, -- сколько вам лет, женаты вы или холосты, белокуры или черноволосы, высоки ли ростом или невелики… мне всё будет интересно. Господь с вами, господь с вами!
                Ваш искреннийдруг
                Шандор  Петефи.

                Дальше в подлиннике идёт стихотворение  « Яношу Араню». Вот оно:

«Толди»  написавшему – душу шлю свою.
Как тебя я обнял бы, как пожал бы руку!..
Друг поэт, поэму я читал   твою,
Каждому внимая с наслажденьем звуку.

Если же душой моей обожжёшься ты ,
Сам её зажёг ты, сам виновен в этом.
Но откуда взял ты столько красоты,
Что в твоей поэме  блещет щедрым светом.

Кто ты, появившийся сразу, как вулкан,
Вставший неожиданно, как со дна морского?
Всем другим от лавров только листик дан,
А тебе по праву – весь венок лавровый.

И кому обязан ты этим мастерством?
Был учитель? В школе ты учился годы?
Ни при чём учитель, школа ни причём, --
Вижу, ты учился у самой природы.

Песнь  твоя простая – как  колокол степной,
Колокол, пленивший  сердце чистотою.
Он звучит нал степью, надо всей страной,
Не тревожим шумной суетой мирскою.

Только тот народный подлинный поэт,
Что народ небесной насыщает манной.
Ведь народ не часто видит солнца свет
Сквозь густые тучи, сквозь покров туманный.

И никто бедняге труд не облегчит.
Значит, нам, поэтам, петь народу надо.
Пусть же утешеньем наша песнь звучит,
Пусть на ложе жёстком будут сны усладой.

Вот о чём я думал, встретившись с тобой
На горе поэзии гордой, величавой.
То, что было начато не бесславно мной,
Дорогой товарищ, продолжай со славой. 

                (пер. Н. Чуковского)

                На письмо и стихотворение Шадора Пётефи Янош Арань ответил стихотворением «Ответ Шандору                Петефи» и ответным письмом:

                Янош Арань –
                Шандору Петёфи:

                << Ответный вам поклон!
      Если письмо моё покажется вам путаным – не удивляйтесь. Моя низменная лира краснеет от похвал, как глупенькая крестьянка, и бормочет одни бессвязные  слова… Сперва непомерные похвалы в столичных  газетах, затем в «Сепиродалми семле «(видимо тоже венгерская газета – В. К.), потом письмо Имре Вахота и, наконец, как венец всего: письмо от Петефи! Где же взять сил всё это заслужить?..
                Ваши принципы относительно народной поэзии я горячо разделяю  от всей души… к этому обязывает меня даже эгоизм! Ведь только расцвет народной поэзии позволит питать надежду, что создаётся поэзия национальная. Как вы отнеслись бы к тому, если бы кто-нибудь взялся написать эпос (серьёзный) в чисто народном духе  и на языке народа? Не химера ли это?
                О себе написать? Но что же? Как могут вас занимать мои будни?  С половины школьной стези мечты увлекли меня в одну актёрскую труппу, искусство которой протрезвило бы хоть кого, как ушат холодной воды. Спустя два месяца я покинул труппу, вернулся в родные края, где тружусь теперь в роли нотариуса по десять часов в сутки, за ничтожную годичную плату. Остальное время провожу частью со своей любимой супругой и детьми,  частью в обществе Гомера и Шекспира. Может быть, моя стопа никогда не коснулась бы литературной стези, если бы судьба не привела ко мне моего соученика Иштвана Силади, который два года подряд был завсегдатаем моего дома.
                Но я правильно сделал, вступив  на путь литературы. Этим я помог и литературе и себе. Литературе тем, что вдохновил вас на такое прекрасное стихотворение, а себе тем, что вы, которого я так уважаю, протянули мне дружескую руку. Благослови господь всех вас…>>.
                С этих двух писем и началась переписка Шандора Петёфи и Яноша Яраня. 

                Уже во втором письме Шандор Петёфи предложил Яношу Араню перейти на «ты», что тот, по-видимому, с удовольствием принял и стал общаться с со-братом по поэзии (уже!) как с близким другом. Дружба двух поэтов продолжалась, по словам А. Кун, ничем не омрачённая, до самой смерти Петёфи (т. е. примерно 2, 5 года). Переписка Шандора Петёфи и Яноша Араня включает в себя много писем, она стала литературным памятником венгерской литературы. Вот ещё одно письмо Петёфи Араню, от 17 августа 1847-го г.:
                << Златоустый друг мой, святой Янош! С великой радостью получил я два твоих письма, из которых узнал много диковинного, но всего чудесней было то, что наш учёный священник, господин Михай Томпа (известный венгерский поэт, близкий друг Петёфи и Араня – В. К.), на самом деле лютеранин. Это хорошо и ещё раз хорошо. Кто бы поверил, что я охладею, вынужден буду охладеть и к этому человеку?.. Ведь я могу дружить только с теми, у кого есть характер. «Болит моё сердце, болит». То он заявляет, что, будучи новым хозяином, не может работать за 7 форинтов 30 крайцаров, то говорит, что у него сложные отношения с Вахотом, а кроме того, он уже дал слово мне. Сложные отношения мне всегда и при всех обстоятельствах бесконечно подозрительны; а кроме того, посмотрел бы я, как бы он получил эти 7 форинтов 30 крайцаров, если бы я ни потребовал от Йокаи платить нам троим поровну? Но пусть он получал бы даже в двадцать раз больше. Когда дело требует жертв, надо жертвовать. Подлец тот, кто встаёт под святое знамя ради выгоды.  На это хватит и любого мерзавца.  Мне Имре Вахот обещал четыреста форинтов. Лази Хорват дал бы столько же. Больше того, оба они готовы платить мне по четыреста пенге в год, а я на это не иду. Но ко мне-то, конечно, и со службы, и из имений, и отовсюду деньги валом валят; кроме как о себе самом, мне больше не о ком заботиться, вот только жену и родителей надо содержать да помогать брату, так что мне, вестимо, легко рассуждать! (о какой жене здесь говорит Петёфи – я не знаю – он в это время женат ещё не был; о своём жениховстве он говорит в этом же письме – дальше – В. К.).      
                Продумав  всё это хорошенько, я готов признать, что наш друг Мишка (Михай Томпа – В. К.) никак не может пойти на жертву. …поп всегда останется попом и «ненасытная поповская мошна» вовсе не химера. Да и ты в последнем письме написал титаническую глупость, заявив, что примкнул к Йокаи только ради меня. [По какому праву] (у Петёфи это выражение – по-латыни – В. К.)ради меня? Ради меня, милый братец, ты ни на какие жертвы не иди, а уж тем более на такие. Если ты совершил это только ради меня, то можешь считать себя свободным от каких-либо обязательств. Тут речь идёт  о гораздо большем, чем о желаниях моей почтенной особы, это не так уж трудно было бы тебе понять после всех моих речей. Я стремился объединить представителей народной поэзии. Почему вокруг «Элеткепека»? Да потому что у него наиболее широкий круг читателей, потому что вокруг него сплотился самый лучший народ и потому что редактор его один из выдающихся людей молодой Венгрии. К молодой Венгрии я отношу всех истинно свободомыслящих, великодушных, отважных людей, которые стремятся к высоким целям и не желают вечно латать сношенные лапти родины, так чтобы заплата сидела на заплате, а хотят с ног до головы нарядить её в новую одежду. Словом, «Элеткепек» наиболее подходящий для нас орган.  Если ты, мой друг, не видишь, что я потому и пригласил  тебя в «Элеткепек», тогда изволь оставаться в Кревинкле, оставаться у Вахота.
                Впрочем, разреши после сих неприятных вещей перейти к ещё более неприятным:   жениховство моё проходит прескверно (о женитьбе Шандора Петёфи, о Его жене Юлии я подробно  буду рассказывать позже – В. К.). Тесть настолько не любит меня, что … запретил приезжать к ним. Правда, я уже несколько раз нарушил этот запрет – и на свою же голову: в пследний мой приезд он в присутствии десятка гостей был холоден со мной, как полярный медведь, и я в  конце  концов превратился бы в сосульку, если б не солнечные взоры моей невесты. Мы усиленно переписываемся друг с другом, иногда она приезжает в Сатмар (в этом венгерском городке Петёфи в это время жил – В. К.) – это и спасает мою душу от голодной смерти. Но ведь три недели не вечность. С тобой мы увидимся не скоро, однако передай моей милой куме, чтобы она ни за какие сокровища мира не приходила в отчаяние, ибо:

                И дождёмся и дождёмся
                Мы времён ещё таких,
                Что родится благодарность
                На устах у всех троих!

                А до той поры терпенье! Прибегнем же к достоинствам баранов и ослов. Скажи, Янко, можешь ли ты писать мне столь часто и столь длинные письма, чтоб они мне надоели? Ставлю сто тысяч форинтов на поэмы Ференца Часара  (бездарный венгерский поэт – В. К.), что не можешь. Однако ж попытайся. А теперь пусть вас благословит мой бог ныне, присно и во веки веков… Он щедрей большинства богов, потому я и обращаюсь к нему. Эх, славный парень мой бог, ей-богу славный. Целую, обнимаю вас [и так далее] (у Петёфи это выражение – по латыни – В. К.), и остаюсь вашим
                вечно гневливым
                Шандором Петефи. 

                Летом  1847-м г.  Петефи 10 дней гостил в  семье Яноша Араня. << Он написал у меня несколько  стихатворений, -- рассказывал впоследствии Арань, -- нарисовал меня (плохо) и искалеченную башню, которую он прославил и в стихах. Здесь  создал  он и «Тётю Шари». Это стихотворение об одной старухе, которая после пожара осталась без крова и ютилась у меня в сарае, покуда не нашла себе лучшего обиталища. >>.

                Тётя Шари.

На пороге тётка прикорнула.
Тётя Шари не встаёт со стула.
Тётя Шари на пороге спальной
Шьёт в очках свой саван погребальный.
А давно ли  малого ребёнка
Звали братья Шаринькой – сестрёнкой?

Лоб в морщинах, словно эти складки
Бывших  фалд на платье отпечатки.
Всё на ней сидит теперь уныло,
Словно лиф напялили на вилы.
А давно ли малого ребёнка
Звали братья Шаринькой – сестрёнкой?

В волосах у ней зима. Я стыну,
Погляжу лишь на её седины.
И торчит пучок косицы вдовьей,
Как на крыше аиста гнездовье.
А давно ли малого ребёнка
Звали братья Шаринькой – сестрёнкой?

Глубоко её глаза ввалились,
Словно в дом с чужбины возвратились,
И мигают исподлобья слепо,
Как лампадки из-под свода склепа.
А давно ли малого ребёнка
Звали братья Шаринькой  -- сестрёнкой?

Грудь плоска, как каменные плиты.
Сердца не слыхать из-под гранита.
Сердце есть, но так устало бьётся,
Что на слух уже не отдаётся.
А давно ли малого ребёнка
Звали братья Шаринькой – сестрёнкой?

Сумасбродка – молодость мгновенно
Расточает клад свой драгоценный,
Но приходит старости проклятье
Предъявлять её долги к оплате.
А давно ли малого ребёнка
Звали братья Шаринькой – сестрёнкой?

             Салонта, 1847

                (пер. Б. Пастернака)

                А вот стихотворение «Искалеченная башня».

Над степью башня высится одна,
В минувший век уводит мысль она.

Гордится  башня славой прошлых дней, --
Священный знак тогда сиял на ней.

То было знамя вольности святой,
И ветер  колыхал его степной.

Вились  призывно алые крыла,
И шли под знамя все, в ком кровь была.

Шли воины со всех концов страны,
В сверкающий  доспех облачены.

И был в их взорах мужества огонь,
Сверкал он ярче их мечей и бронь.

«Исторгнут меч, и клятву мы даём:
Умрём в бою иль цепи разобьём!»

Тот гордый клич гремел с тиши ночей,
И гром был эхом пламенных речей.

С тех пор ушло в забвенье много лет,
На старой башне больше стяга нет.

Былой  свободы знамя пало в прах.
Бойцы свободы спят в немых гробах.

Свободными они сражаться шли
И смерть в сраженье рабству предпочли.

И башня их  стоит теперь одна.
Не нынче завтра рухнет и она.

Развалина, сухой, гнилой скелет.
В её стенах дыханья жизни нет.

Лишь мёртвый век среди камней лежит,
Безмолвием, как саваном, покрыт.

Салонта, 1847   

                (пер. В. Левика)

                Тогда же, когда  Петёфи написал стихи «Тётя Шари» и «Искалеченная башя» -- одновременно Он посвятил стихотворение  « моему сыну Лаци, -- писал Янош Арань позже, -- которому в ту пору было три года и которого  Петефи очень любил. Дети тоже очень любили Петефи… он ведь, если хотел, умел быть очень милым.»               
                В письме от 25 августа 1847 года Янош Арань писал своему Другу, Шандору Петёфи: «Лаци знает твоё стихотворение, посвящённое ему, наизусть и гордится им чрезвычайно. Кто бы ни заходил к нам в дом, знакомые или чужие, -- он первым делом разыскивает бумажку и начинает показывать стихотворение, хвалясь, что это прислал дядя Петефи и что он привезёт ему ещё и лошадку».

               Шандор Петёфи. Стихотворение «Лаци Араню.»

Здравствуй, Лаци!
Слушай, братец,
Потолкуем пять минут.
Ну, иди,  коли зовут.
Да живей, одним прыжком
На колено сядь верхом!
Ты уселся? Ну так вот,
Сказочку послушай,
Да закрой покрепче рот,
И открой-ка уши.
В эти розовые дверцы
Сказка лёгкая впорхнёт.
Долетит она до сердца
И до разума дойдёт.
Для тебя, мой шустрый Лаци,
Расскажу я сказку вкратце.

                ***

Жил да был когда-то
Человек усатый.
Взял он новое ведро,
Светлое, как серебро,
И спустил его туда,
Где во тьме блестит вода,
Где на дне колодца
Видеть звёзды иногда
Людям удаётся.
Вот летит ведро на дно,
Стукаясь о брёвна,
А воротится оно
Медленно и ровно.
Но куда с ведром пойдёт
Человек усатый –
Поливать свой огород?
Иль во дворик у ворот,
Где живут телята?
Нет, с дубиной и ведром
Он выходит  в поле,
Озирается кругом…
Клад он ищет, что ли?
Ходит он вперёд – назад,
Вглядываясь зорко,
И находит он не клад,
А простую норку.
Вот и суслик – шустрый вор.
Что таскает зёрна.
Под землёй в одной из нор
Скрылся он проворно.
Но злодея от суда
Не избавит норка.
Ливнем хлынула вода
В норку из ведёрка.
Терпит суслик и молчит
В погребе глубоком,
А вода течёт, журчит
Грозовым потоком.
До краёв полна нора.
Перед входом лужа…
Значит, суслику пора
Выходить наружу.
До костей промок зверёк
У себя в подвале
И пустился наутёк…
Тут его поймали!
Взяв за шиворот зверька,
Держит  суслика рука.
Стой, проказник юркий!
Не уйдёшь ты никуда.
В три ручья бежит вода
У тебя со шкурки.
Понесу тебя домой.
Полно вырываться!..
Этот суслик озорной –
Ты, мой милый Лаци!

Салонта, 1847

                (пер. С. Маршака)
               

                Гораздо позже Лаци (Ласло Арань) тоже стал поэтом, но приобрёл он известность прежде всего как собиратель венгерских народных песен и сказок.