***

В серых коробках, где тени ложатся на кафель,
Каждый второй здесь — поэт или чей-то глухой анфас.
Город глотает дым, как дешёвый некрепкий кофе,
И монотонно бьёт свой простуженный, старый вальс.
Свет от неоновых вывесок режет сырую полночь.

Хмурые лица прячут глаза в воротник пальто.
Если ты здесь упал, то не жди, что приедет помощь —
Здесь выживает лишь тот, кто заранее скрыл авто.
Сэмплы с пластинок виниловых крутят глухую осень.

Скрипка петляет, как след от протектора на снегу.
Время застыло на цифрах «двадцать два: сорок восемь»,
Кто-то считает наличность на том берегу.
Шёпот в проулках, шуршание шин по асфальту.

Чёрные куртки, тяжёлый и резкий шагов мотив.
Жизнь пролетает по самому краю, по сальто,
Память стирая и новый накинув рефрен на бит.
Стук кастаньет или просто затвор у соседа?

Каждый квартал оцифрован и взвешен на сто рядов.
Здесь не ведут до утра за чаем пустые беседы,
Здесь оставляют следы среди вечных чужих льдов.
Стрелки часов на руке обещают, что будет поздно.

Хлопает дверь, и в подъезде теряется чей-то силуэт.
Пыльный район накрывают глухие ночные звёзды,
Город молчит, охраняя свой главный секрет.
Низкий частотник качает панельные эти склепы.

Где-то в подвале гитара исходит немым ручьем.
Мы выростали под эти простые, злые сюжеты,
Где каждый шаг оцифрован и заново обречён.
Слепит прожектор, патруль объезжает свои границы.

Текст на листах оседает, как копоть от старых шин.
Перелистывает судьба городские свои страницы,
Где мы одни среди этих пустых вершин.
Дождь барабанит по крышам, смывая грехи и порох.

Сэмпл зациклен, и бас бьёт прямо в грудную клеть.
В этой игре слишком дорог бывает минутный шорох,
В этой игре нужно вовремя просто уметь сгореть.
Утро наступит, и смоет туман эти злые тени.

Звуки затихнут, оставив лишь лёгкий костра нагар.
Но до рассвета звучит этот бит в темноте сплетений,
Как бесконечный, глухой, криминальный дар.