Ш. Петёфи. гл. 5

                В том же, в 1946-м г. Поэт пишет одно из самых известных своих революционных стихотворений – «Одно меня тревожит…» Впервые его напечатали в марте 1847 года в журнале  «Хазанк» , этот журнал выходил в г. Дёре под редакцией Павла Ковача. В этом журнале печатались все молодые передовые венгерские писатели. Опубликованию его предшествовало характерное для Шандора Петёфи столкновение с  редактором журнала «Хазанк». Петёфи прислал в редакцию несколько стихотворений и указал, в каком порядке их печатать. Но цензор запретил печатать это стихотворение. И тогда редактор напечатал вместо него другое стихотворение. Петёфи, не зная о запрещении цензора, прислал Ковачу такое письмо:
                << Милый мой Пали! С величайшим удивлением заметил я, что в «Хазанк» помещено сейчас «Кутякапаро», несмотря на то, что я пронумеровал стихи и просил их печатать  в обозначенном порядке. Признаюсь, что к этому я не привык. Сейчас я готов простить такой редакторский произвол:  но на будущее должен заявить со всей решительностью, что если вы станете таким образом  поступать с моими произведениями, я буду вынужден  сам исключить себя  из числа сотрудников «Хазанк». Во-первых, потому, что я устанавливаю порядок печатания не произвольно, не для собственного удовольствия и из ребячества, а во-вторых, и главным образом, потому что я смертельный, страшный враг всякого произвола, всего того, что носит даже малейший оттенок деспотизма. >>.
                А теперь – стихотворение «Одно меня тревожит…»

Одно меня тревожит: неужели
Среди подушек я умру в постели;
Увяну тихо, как цветок, точимый
Какой-то тлёю, еле различимой;
Истаю, как свеча средь комнаты пустой…
Нет, господи, хочу кончины не такой!
Пусть буду я, как дуб, а смерть – как молний пламя;
Пусть буря налетит и вывернет с корнями;
Пусть буду, как утёс, низвергнут я с высот
Грозой, которая всё в мире потрясёт
От недр земных до небосвода!
Когда невольники – народы
Терпеть не пожелают боле
Постыдного ярма неволи
И выступят на поле брани
Под красным знаменем восстанья,
И гневом воспылают лица,
И на знамёнах загорится
Святой девиз: «Свобода мировая!»;
Когда от края и до края
С востока к западу раздастся трубный глас –
И при последнем издыханье тираны ринутся на нас, --
Пусть упаду тогда я,
Пусть хлынет кровь младая,
Из сердца моего пускай она польётся!
И если с уст моих крик радости сорвётся,
Пускай его поглотит канонада!
Я упаду!  Жалеть меня не надо!
К победе, завоёванной скача,
Меня растопчут кони сгоряча.
…Настанет день великих похорон, --
И мой найдётся прах, и собран будет он,
И унесён под траурное пенье
В  сопровожденье траурных знамён
К могиле братской всех сынов народа,
Погибших за тебя, всемирная свобода!

           Пешт, 1846

                (пер. Л. Мартынова)


                6 февраля 1847 г. литературное общество  Кишфалуди (это венгерский поэт – классицист) объявило конкурс на поэму, «предметом которой должна быть Мария Сечи». Конкурс привлёк внимание трёх венгерских поэтов: Шандора Петёфи, Яноша Араня и Михая Томпы (о дружбе Петёфи и Араня я подробно буду рассказывать – позже). Первый закончил поэму Петёфи, вторым – Тампа и третьим – Арань. Петёфи и Тампу вдохновляла поездка  в Мурань, которую они совершили вместе летом 1847 г. << На днях мы проведали замок Мурань – он в каких-нибудь шести часах ходьбы отсюда, -- писал Петёфи в «Путевых письмах». – Каждый попавший в Гёмёр тяжко согрешит против себя самого, если не посетит этот замок. Гёмёр – один из прекраснейших комитатов Венгрии, а Мурань – его прекраснейший уголок. Чудесный романтический край.  В дивный летний послеполуденный час посетили мы знаменитые руины, которые стоят на головокружительно высокой, со всех сторон отвесной круче и из всех замков нашей отчизны, вероятно, ближе всего к облакам. Кругом, на ещё более высокой цепи гор, темнеют ельники, внизу, в глубокой долине, под синеющим туманом бродят белые отары овец и стада коров. Звенят колокольчики, поют и чирикают птицы, где-то поодаль стучат молотки… Повсюду  шум, шум жизни, и только здесь, наверху, на горе, где некогда бряцали сабли и гремели пушки, только здесь стояла тишина, мёртвая тишина. >>.

            Поэма  Шандора Петёфи «Мария Сечи.»

Рыцарское время доблести суровой!
Северным сияньем ты отполыхало.
Жаром вдохновенья озарю я снова
Родину героев старого закала,
Где царём вздымался дуб отваги смелой
И цветком любви царица роза рдела.

Двести лет назад Дёрдь  Ракоци с войсками
В Венгрию пришёл за дело веры биться.
В Гёмёрских  горах за тёмными лесами
Крепости Мурань он увидал бойницы.
К самым облакам забравшись на высоты.
Замок ждал его, открыв ему ворота.

Бетлева вдова, краса Мария Сечи
Вышла к Ракоци, сказав гостеприимно:
«Здравствуй, храбрый сын Эрдея, рада встрече,
Уваженье наше, видимо, взаимно.
Делу одному мы посвятили сердце,
Руку дай, пожму тебе, единоверцу.

Вот моя рука, дай мне свою спокойно.
В поводах к тому у нас нет недостатка.
Муж мой и отец вели со славой войны,
Да и я сама – неробкого  десятка.
Так-то, Дёрдь. Теперь мы связаны судьбою.
Недруги, друзья у нас одни с тобою.»

Ракоци Марии выделил охрану
И пустился с войском дальше в путь – дорогу.
Он считал, что если враг придёт нежданно,
Неприступны склоны горного отрога.
За черту громов ушла Мурань на круче,
Молнии топча и попирая тучи.

И пришли войска на штурм твердыни дерзкой,
Вёл их полководец Ференц Вешелени.
Подступив к Мурани с армией имперской,
Он даёт гонцу такое порученье:
«Подымись в Мурань и, умысла не пряча,
Объяви им бой или потребуй сдачи.»

В форт придя, гонец смущён явленьем странным:
Женщина выходит из-за бастиона.
«Я поговорить хотел бы с капитаном».
«Говори, я здесь начальник обороны».
Стал в тупик гонец и смотрит на Марию.
Воина такого видел он впервые.

Победив смущенье, говорит, однако:
«Отвори добром ворота, а иначе
Силой их взломаем, бросившись в атаку.
Что мне передать? Согласна ль ты на сдачу?»
Гордо улыбнулась, не моргнувши глазом,
Сечи и гонцу ответила отказом.

Рассказал гонец, когда пришёл обратно,
О переговорах. Слушал Вешелени
И не знал, что думать. Было непонятно,
Сердце или ум задело донесенье.
Тучей он смотрел, в тревоге незнакомой,
И метал такие молнии и громы:

«Только этих лавров мне недоставало –
Пушки наводить на чепчики и кички!
Наступлю ногой на кончик покрывала,
Голову с тебя сорву я с непривычки!
В кладовой ли пусто у тебя, чертовка,
Что пришлось на саблю променять шумовку?

Слава ли моя сюда не долетела,
Что она со мною связываться смеет?
Завтра ведь заря от грохота обстрела,
Вспыхнуть не успев, смертельно побледнеет!
А к восходу солнца на обломках зданья
Трубку разожгу я головнёй Мурани.

Женщина в доспехах! Странное явленье!
Как мужчина в юбке или же в корсете.
Я об амазонках  слышал измышленья,
Значит, в самом деле есть они на свете?
По словам гонца она к тому ж красива?
Надо непременно посмотреть на диво».

Время шло лениво, долго, безысходно.
Как сороки треск и ворона галденье,
Спорили в душе его поочерёдно
Демон любопытства и желанье мщенья.
Ночь прошла. Светает.  Будет загляденье
Наблюдать зарю с развалин укрепленья!

Вот и сам рассвет на звонкой колеснице
Словно победитель катит по долине.
На плечах  багряный ментик шевелится,
В шапке светится звездой перо павлинье.
Он зарезал ночь, снял голову с казнённой
И забрызгал кровью полог небосклона.

А ряды тумана из обоза ночи
Бросились бежать и быстро поредели.
Разметённой мглы  разрозненные клочья
Спрятались  внизу, на самом дне ущелья.
Как бы удавившись с горя и позора,
Всюду вис туман на соснах косогора.

Чу! В Мурани трубят сбор, гремят оружьем,
Видя, что снаружи враг пришёл в движенье.
«В бой, друзья! Примером храбрости
                послужим!» --
Раздаётся слово воодушевленья.
Зов Марии льётся жаворонка трелью,
Звонко отдаваясь в глубине ущелья.

Бесновался конь под ней разгорячённый,
Удила’ грызя и фыркая всё время.
Всадница бряцала саблей золочёной
В панцире стальном, в стальном блестящем шлеме.
Панцирь, сабля, шлем отсвечивали резко,
Но в глазах Марии было больше блеска.

 Люди позади лихого командира
Ждали, чтоб завыли вражьих пушек глотки.
Как цепные псы, оскалились мортиры,
Глядя с ближних гор на замок посерёдке.
И, однако, вместо пушечного грома
Входит в замок  новый вестник незнакомый.

Он – красы мадьярской лучшее наследье,
И его глаза, как факелы отваги,
Светят по дороге к смерти иль победе.
Вот он поднял их и стал белей бумаги.
Перед ним Мария. Кровь с лица мгновенно
Скрылась в угол сердца самый сокровенный.

Он стоял пред ней, соображая туго,
Сам без языка, как колокол разбитый.
Все сочли, что он молчит от перепуга,
Лишь одной Марии  было всё открыто.
Женщина всегда прочтёт в душе мужчины,
В чём её красы пленительность повинна.

Прелестью своей гордясь и торжествуя,
Что она бедняге голову вскружила,
Всадница к гонцу подъехала вплотную
И улыбкой край зубов полуоткрыла.
Конь одним прыжком осилил расстоянье.
И тогда гонец с трудом прервал молчанье.

«Госпожа! – сказал он. – Мой начальник снова
Предлагает сдаться. Вдумайся серьёзно.
Всякий, кто сперва не слушается зова,
Кается, когда раскаиваться поздно.
Грозны наши пушки. Видишь их свирепость?
Львы дохну’т огнём и сдунут вашу крепость».

«Поблагодари  сердечно полководца, --
Молвила Мария, -- но пускай он знает,
Что у нас решили до конца бороться,
И напрасно нас он предостерегает.
Знай, у наших ног в исходе передряги
Лягут ваши львы, как мирные дворняги.

Замок на скале, и укреплён неплохо,
Но, не будь и этих башен из гранита,
Руки и мечи до рокового вздоха,
До последней капли крови нам защита».
Хлопнувши рукой по сабле золочёной,
Кончила Мария воодушевлённо:

«С богом! Приходите. Дрогнут наши стены,
Сами мы тогда поднимемся стеною. 
Крепость может пасть, но храбрость неизменна.
И уж если мы умрём, то как герои.
Мы умрём, не видя, как потом над нами
Оттеснив наш стяг, взовьётся ваше знамя».

На неё смотрел гонец в оцепененье,
И слова Марии пропадали даром.
Дух его пылал, как будет всё творенье
В страшный Судный день охвачено пожаром.
Поклонился он, а может, без поклона
Удалился, прямо в сердце поражённый.

Юношу Мария провожала взглядом,
Сетуя, что  с ним так мало говорила.
«Он бы до сих пор стоял со мною рядом,
Глядя на меня так пылко и уныло.
Больше бед наделать мог гонец несмелый,
Чем его начальник батареей целой».

Только у ворот опомнился насилу
Молодой гонец, позвал сторожевого,
Попросил в сторожку принести чернила
И присел черкнуть по делу два – три слова.
«Сплоховал я, брат, -- сказал он, -- в замке вашем,
Как гонец – осман пред королём Матьяшем.

Гаркнувши: «Султан привет шлёт властелину!» --
Смолк он, и не с места, стал балда балдою,
С языком отсохшим, так и я, дубина,
Только что стоял пред вашей госпожою.
Здесь есть всё, что я забыл сказать в смущенье.
Передай письмо скорей по назначенью».

Сторож снёс письмо. Верхом, как прежде, сидя,
В чтение письма Мария погрузилась.
Хорошо ещё, что, бедная, при виде
Этих строк с коня на землю не свалилась!
Спешившись и внешне овладев собою,
Со двора она ушла в свои покои.

О, как не терпелось ей одной остаться!
Чуть к себе вошла, раздумывать не стола,
Панцирь свой сняла, чтоб лучше отдышаться,
Так теперь её вооруженье жало.
Сердце билось с болью, прежде неизвестной,
Отшвырнула шлем, -- ей в шлеме было тесно.

Если скинуть шлем и сбросить панцирь можно,
Надо ли, чтоб сабля на боку моталась?
И её сняла Мария осторожно,
Точно на неё теперь взглянуть боялась.
Та, что обнажённой саблею махала,
С робостью теперь её в ножнах держала.

Превратился Марс в Венеру. Шум прибоя
Переходит так в безветрия затишье.
На закате, после духоты и зноя
Солнце золотит остынувшие крыши.
И глаза, что прежде молнии метали,
Розы щёк в росе счастливых слёз купали.

Много раз прочла записку, раз за разом.
«Женщина
превыше всех! – она читала. --
Ум был у меня единственный, и разум
Я не уберёг, и ты его украла.
Тысяча сердец зато ему замена,
Отдаю их все одной тебе, бесценной.

Надо увидаться до начала боя.
Может статься, я паду в его разгаре.
Умереть, пред тем не свидевшись с тобою,
Было б равносильно ада  вечной каре.
Покажись хотя бы лишь на то мгновенье,
Сколько надо сердцу на одно биенье.

Укажи мне путь, какой тебе угодно.
Я к тебе пробьюсь чрез пламя преисподней,
На тебя взгляну и радостно, свободно
Смерть из рук твоих приму хотя б сегодня.
Свой ответ отправь Ференцу Вешелени
Это он к тебе являлся в укрепленье».

Вот письмо  какими чувствами дышало.
Но не поддаётся вовсе описанью,
Что с Марией сталось, что обуревало
Всю её при чтенье этого посланья.
Над душой промчалась буря грозовая,
Словно в море волны белые вздымая.

В этом море сердце, маленькая шлюпка,
Смело вдаль гребло сквозь волны и буруны.
Ах, оно везло в своей обшивке хрупкой
Целый мир надежд, сокровища подлунной.
Берег был далёк, но цель уж засветилась.
Впрочем, всё равно: она на всё решилась.

«Напишу ему», -- Мария прошептала.
Села, замечтавшись над пустой страницей,
Мысль из-под пера скользила, ускользала, --
Нет, она писать была не мастерица.
Наконец в своей растерянности шалой –
«В полночь будь у южной башни», -- написала.

Сам не зная, как попав в свою палатку,
Лёг в ней Вешелени на медвежью шкуру.
Жёстким мех казался, постлан был негладко,
Вешелени встал и вышел злой и хмурый.
В поисках помягче постланной постели
Лёг на голый камень в глубине ущелья.

Высилась скала как раз против Мурани.
Он в раздумье сел под сенью старой ели.
Снизу доносилось ручейка журчанье,
Птичек голоса над головой звенели.
Раньше он совсем не замечал их пенья,
А теперь впервые слушал в умиленье.

«Наконец нельзя так! – он вскричал с досадой. –
Я заворожён! Я только ею занят!
Мир завешен силой колдовского взгляда!
Занавес на всём, и тьма мой взор туманит.
В занавесе дырка проткнута иголкой,
Чтобы этой ведьмой любоваться в щёлку.

Хороша, смела! Мы были б славной парой.
Схоронив жену, я горевал невольно,
Но пришёл в себя я скоро от удара,
Так она была скучна и богомольна.
Лучше б до меня она пошла в монашки.
В браке состоять совсем не шло бедняжке.

О любовь, любовь! Нежданнной гостьей чудной
Ты пришла  ко мне. Сказать тебе спасибо
Иль проклясть, что кончен сон мой непробудный,
Что могла ты сдвинуть каменную глыбу?
Вдруг она ответит гордо, нелюбезно?
Не толкай меня, безумье, к краю бездны».

На Мурань взглянув с угрозою впервые,
Он вошёл в шатёр и замер на пороге:
В глубине палатки ждал ответ Марии.
У него едва не подкосились ноги.
Став белей бумаги, он волненье спрятал
И письмо рукой дрожащей распечатал…

…Вот и ночь пришла, видений королева.
Месяц в волосах у ней венцом сияет. 
Гибель звёзд алмазных на груди у девы,
Как ни при каком дворе не насчитают.
Но сейчас пришла царица без регалий:
Небо затянуло, звёзды не сверкали.

Ночь пришла в плаще под чёрным капюшоном.
Может быть, и ей свиданье предстояло?
Вешелени ждал во рву под бастионом
И о милой думал. Время шло, бежало.
Вдруг он вздрогнул: в башне на краю обрыва
Пробило двенадцать гулко и лениво.

Он считал удары. Как он волновался!
Из окошка сверху к башни основанью
Лестницы конец верёвочный спускался.
Вешелени вверх полез без колебанья.
Что ждало его? Блаженство или плаха?
Всё равно. С окна он спрыгнул вниз без страха.

Он застал её одну, но в ореоле
Тысячи красот, с почётной свитой всею
Тёмно-синих глаз, волос чернее смоли,
И вишнёвых губ, и белоснежной шеи.
Лампа на столе от ревности дрожала,
Чувствуя, какое чудо освещала.

«Я пришёл, -- сказал он, -- выразить сначала,
Как я благодарен за великодушье.
Повторять ли вновь, что ты уже читала?
Душу ты во мне растормошила! Слушай:
В одиноком сердце, мёртвом и угрюмом,
Птицей вьёт любовь гнездо с весёлым шумом.

Это сердце дрожью всё теперь объято
Не как розы куст от ветра дуновенья,
Но как иногда качаются Карпаты
В миг, когда колеблет их землетрясенье.
Это сердце – крепость, и она – во власти
Овладевшей ею величайшей страсти.

Но скажи, что ждёт меня в судьбе тяжёлой?
Жалость ли твоя? Или благоволенье?
Женская насмешка? Гордости уколы?
Или на вершине моего мученья
Ты надежды замок возвести решила?
Объясни, зачем меня ты пригласила?»

«Хочешь знать зачем? – переспросила Сечи.—
Потому что я горю к тебе любовью.
Сердцем и рукой, поверь чистосердечно,
Я теперь твоя, но вот одно условье:
Докажи и ты мне искренность желанья,
Будь со мною вместе в протестанском стане».

«Нет, -- он ей ответил твёрдо и сурово, --
С этим разум мой не может примириться. 
Требуй жертв, проси чего-нибудь другого.
Ты дороже жизни мне. Но есть границы.
Жизни мне не жаль, но выше честь и имя.
Даже для тебя не поступлюсь я ими.

В верности поклявшись цезарскому стягу,
Я по гроб останусь верен клятве этой.
Если научусь я нарушать присягу,
Как сама поверишь ты в мои обеты?
Пожелай другого, сжалься надо мною,
Или я уйду с разбитою душою».

Между тем Мария тихо, молчаливо
Любовалась им и втайне ликовала:
«О, как хороши души его порывы!
Я его себе таким и представляла.
Что же делать мне? Для нашего блаженства
Стать отступницей, пойти на отщепенство?»

И она сказала с яростью притворной:
Если, оказалось, ты такой безбожник,
Что не покорился истине бесспорной,
Что ж, ты не уйдёшь отсюда, ты – заложник.
Раз пренебрегаешь ты постелью брачной,
 Есть другая спальня, там темно и мрачно».

Потайную дверь Мария отворила.
Рядом был застенок с чёрным эшафотом.
Глянул Вешелени, но не страх унылый,
Жгучий стыд покрыл его холодным потом.
О, глупец! – вскричал он. – О, глупец 
                влюблённый,
Простотой своей и страстью ослеплённый!

Я предвидел ведь, подозревал ловушку
И пришёл, однако, к своему позору!
Где помощник твой? Поторопись, подружка!
Кончены мои с тобою разговоры.
Обезглавь меня, зарой в могильной яме
И укрась мой холм ослиными ушами!

Тот, кого сам бог войны щадил в сраженье,
Женскими руками глупо пойман в сети!
Но при чём тут ты и это обвиненье?
Каждый жнёт, что сеял. Это я в ответе!
Приступай скорей к заслуженной расплате.
Не тебя, себя я предаю проклятью».

«Думать брось о плахе! – женщина вскричала. –
Не на плаху, нет, сюда, в объятья эти!
Силы нет такой, чтоб между нами стала.
Жребий наш записан на одной планете.
А чтоб честь твоя осталась без изъяна,
В вере я сама отступницею стану.

Мне единоверцы не простят разрыва.
Близ тебя я, верно, справлюсь с этой болью.
В будущем, надеюсь, вникнут справедливо,
Почему я тут не доиграла роли,
Почему в итоге я не удержалась
И в воительнице женщина сказалась.

Я стыжусь, что я платила дань актёрству,
Унижая тем военные доспехи.
На плечах мужчины это не притворство,
И война не шутка и не для потехи.
Роза, цвет любви, вот в чём одном по праву
Женское оружье, женская держава».

Через день в Мурани загремели пушки,
Только это были залпы холостые,
Громовой салют на свадебной пирушке
Князя Вешелени и его Марии.
Долго ли на этой свадьбе пировали,
Не слыхал, но знаю лишь, что без печали.

Двести лет спустя я был тут мимоходом.
Шума прежней жизни не было в помине.
Розы осыпались грустные пред входом
В старую Мурань, забытую твердыню.
Розу я сорвал. Быть может, роза эта
Выросла из праха женщины воспетой.

                (пер. Б. Пастернака)