Ш. Петёфи. гл. 4-я

                Рассказав о создании объединения «Товарищество десяти», я забежал вперёд. Вернёмся во вторую половину 1845-го  – в начало 1846-го года. -- 

                В  октябре – ноябре 1845-го  Шандор Петёфи пишет стихотворение «Источник и река» (одно из моих любимых):

Как будто колокольчика язык,
Ручей лепечет, полный благозвучья.
В дни юности моей была певуча
Моя душа, как плещущий родник.

Она была как зеркало ключа.
В ней отражалось солнце с небосвода,
И звёзды и луна гляделись в воду,
И билось сердце, рыбкой хлопоча.


Большой рекою стал ручей с тех пор.
Пропал покой, и песнь его пропала.
Не может отразиться в пене шквала
Полночных звёзд мерцающий собор.

О небо, отвернись куда-нибудь!
Себя ты не узнаешь в отраженье.
Волнами  взбудоражено теченье,
Со дна его всплыла речная муть.

И на воде кровавое пятно.
Откуда эта кровь? Лесой удильной,
Крючком, в поток закинутым насильно,
Как рыбка, сердце, ты обагрено.

                (пер. Б. Пастернака)

                И снова – о Родине, о прекрасной
Много – Страдальной Венгрии пишет Шандор Петёфи, -- находит необходимые животрепещущие слова:

Солнца нет, и медлят звёзды,
Всё не всходят. Ночь темна.
Лишь моя любовь к отчизне,
Как лампада, зажжена.

Ярче звёзд любовь к отчизне,
Ярче всех ночных светил.
Край родной мой, край несчастный,
Мало кто тебя любил.

Отчего метнулось пламя
На  лампаде? Полночь бьют.
Моего народа предки
Собрались сегодня тут.

Каждый призрак, словно солнце,
Светит и горит в ночи,
Потому что вечной славы
На челе его лучи.

О венгерец, ты, во мраке
Дни влачащий, не гляди
На сиянье гордых предков,
Очи слабые щади.

Наши предки, словно вихри,
Словно бури на горах,
Бесновались на Европе,
На поверженной во прах.

Разлилось широко море,
Море рода моего,
Юга, севера, востока
Звёзды падали  в него.

Но счастливый лавр победы
Так давно венчал мой род,
Что орёл воображенья,
Долетая, устаёт.

Этот лавр, венчавший венгров,
Так давно увянул он,
Что, быть может, весть о славе –
Только сказка, только сон.

Редко плачу я, но ныне
Слёзы на глазах блестят.
Эти капли росяные
Что сулят? Рассвет? Закат?

Чем была ты, слава венгров?
Только яркая звезда,
С неба павшая на землю,
Чтоб угаснуть навсегда?

Иль крылатая комета,
Что, свершив урочный круг,
Чрез века вернётся снова,
Озарив  всё небо вдруг?

               

              Пешт, октябрь – ноябрь 1845 г.

                (пер. Н. Чуковского)
,
               



               

(обычный промежуток)

               

                << Между двумя любовными увлечениями (т. е. до знакомства с Бертой Меднянски – В. К.) Петефи совершает поездку в Словакию, -- это опять пишет Пал Панди, -- и убеждается в том, что и сам он, и его поэзия стали широко известны. Этот литературный триумф был важен психологически, для самоутверждения поэта, потому что вокруг него сгущается атмосфера враждебности; к непрекращающимся выпадам консервативных журналов, служивших аристократии, присоединяются  и либеральные  критики, упрекающие Петефи в «низменности вкуса», «мужицкой грубости», в излишней самонадеянности, в простонародности языка и поэтических средств, порицают за необузданность темперамента, а спустя некоторое время – ещё и за радикальность политических взглядов. >> А Он просто был самим собой – Шандором Петёфи – шёл в литературе своей дорогой. Этим упрекателям Поэт постарался ответить в стихотворении «Моё воображенье».

Толкуйте! Этот вздор
Не стоит возраженья,
Что будто – раб земли
Моё воображенье!
Нет! По земле идёт
Оно куда угодно,
И сходит в недра недр
Привольно и свободно,
И в глубину глубин,
Как водолаз, ныряет,
А глубже, чем сердца,
Бездн в мире не бывает!
Но крикну я: «Взлети!»
И вот оно, чудесней,
Чем жаворонок сам,
Взлетает к небу с песней!
Стремительных орлов
В единое мгновенье
Способно перегнать
Моё воображенье.
И отстают орлы,
За ним не в силах гнаться,
И там оно летит,
Где только тучи мчатся.
Но между туч ему
Неинтересно, тесно.
И вот летит оно
Под самый свод небесный,
И если в этот час
Лик солнечный затмится,
Взглянуть в погасший лик
Воображенье мчится.
Один лишь бросит взгляд –
И кончится затменье,
И солнцу свет вернёт
Моё воображенье,
Но даже и тогда
Оно не отдыхает,
До самых дальних звёзд
Тогда оно взлетает.
И, вырвавшись за грань
Господнего творенья,
Там новый мир создаст
Моё воображенье!

                (пер. Л. Мартынова)

                Итак, снова о критиканстве, которым отличались многие критики, ругавшие Шандора Петёфи. Возвращаюсь к статье Пала Панди. << Понятно, что постоянные нападки крайне раздражали и без того легко ранимого и пылкого поэта. Если добавить к этому, что силы нападавших во много раз превосходили реальные возможности немногочисленных сторонников Петефи, то не трудно себе представить его душевное состояние. Враждебные выпады критиков, разочарование в любви, неустроенность личной жизни, тревога за стариков родителей – всё это заволакивает горизонт Петефи чёрными тучами. И в таком мрачном состоянии с особенной остротой ощущаются им общественные противоречия, встают мучительные проблемы отношений между угнетателями и угнетёнными, богатыми, помещиками и крестьянами, родиной и всем миром. Глубже понятая историческая действительность становится на какой-то момент для поэта источником кризисных настроений  беспросветности, безнадёжности; он приходит к выводу о слабости и незрелости тех общественных сил, которые призваны были спасти его родину и сделать мир более приемлемым для жизни. Такой вывод лишь усиливает отчаяние Петефи. В 1845 году в его поэзии намечаются мотивы упадка и «мировой скорби» в байроническом духе. Гнев, боль, страдание – всё это не только превалирует теперь в поэтической тематике Петефи, но и во многом определяет его дальнейшее творческое развитие.  Форма народной песни или жанровой сценки не могла вместить новое, несравненно более сложное содержание его поэзии, и эти формы в 1845 – 1846 годах начинают вытесняться иным, лирико-философским жанром, который занимает всё большее место в творчестве Петефи.
                Горечь, заволакивающая для него мир, с каждым днём становилась всё сильнее. Мрачное настроение выразилось и в двух поэмах 1946-го г. – «Пишта  силай» и «Шалго».Одну из них – «Пишта силай» стоит привести целиком.

                1.

Давно погасло солнце над рекою,
И крепко спится всем в ночном покое,
Весь дом паромщиков затих, молчит,
И только Пишта Силай в нём   не спит.

«Скажи мне, Пишта, отчего ты бродишь
И отчего ты ночь без сна проводишь?»
«Да уж какой, помилуйте, тут сон!
Могу ль я спать, когда я так влюблён.»

Луна взошла и встала над обрывом,
И вышел Пишта шагом торопливым,
Он лодку прыгнул, в руки взял весло,
И к островку ту лодку понесло.

А островок лежит среди Дуная,
Весь словно сад весенний расцветая,
Но нет на нём прекраснее цветка,
Чем молодая дочка рыбака.

Старик рыбак, угрюмый и суровый,
Давно заснул в лачуге тростниковой,
А молодая дочка рыбака
Ждёт Пишту на прибрежье островка.

Вот переехал юноша красивый,
Свою он розу обнял и, счастливый,
Поцеловал… Но тише! Я молчу!
Дразнить завистников я не хочу.

Да, поцелуй, вина он огневее,
Ум от него мешается, пьянея,
И Пиште он рассудок помутил,
И вот что Пишта милой говарил:

«Душа моя, голубка дорогая!
Ты – ландыш мой, ты – рыбка золотая,
Ты – луч звезды. Всю ночь мне подари,
Целу й меня ты насмерть до зари.

Две чёрных брови, согнутых могуче, --
Как пополам разорванная туча,
В разрыве тучи глаз голубизна,
И звездочка в голубизне видна.

Сплети венок из всех цветов вселенной,
Но всё равно: моей любви блаженной
И тем венком обнять не мог бы я.
Так велика она.  И вся твоя.

Моей любви конца нет  и предела!
Ну, а твоей любви? Ответь мне смело.
И если есть конец или предел
Твоей любви, печален наш удел!

Знай, великан нас ждёт в оцепененье,
Тот великан – страстей моих кипенье.
Чуть подойду к пределу, он тотчас,
Проснувшись, разорвёт на части нас.»

Вот так паромщик спрашивал упорно,
Но взгляд её, и нежный и покорный,
Девичий взгляд ему сказал в ответ:
«Моей любви предела тоже нет.»

Их разговорам долгим ночь внимала
И соловьиным щёлком, отвечала,
А может, то не соловьиный щёлк,
А просто пылкий стук сердец не молк.

Но вот пора расстаться. Распрощались,
До завтрашнего вечера расстались,
К паромщикам поплыл он ночевать,
Она пошла домой, легла в кровать.

Молчало всё. Луна к полям клонилась,
Телеги Гёнцеля оглобля опустилась
С вершины неба к горизонту, вниз,
Зато Наседка залетела ввысь.

Всё сонною объято тишиною,
И даже ветер не шумит листвою,
Дуная волны блещут серебром
И тихо – тихо плещут о паром.

                2.

Весёлый день базарный приближался,
И на базар старик рыбак собрался.
«Пойдёшь со мной сегодня в город, дочь?»
«Пойду, отец, коль надо вам помочь.»

Впервые  Лиди город увидала,
А дело было в пятницу, и знала,
Что пятница – несчастный день, и тем
Она была расстроена совсем.

Но сразу же она забыла эту
Такую нехорошую примету.
Когда увидела, как барчуки
Шутили с девушками у реки.

 И к ней барчук  какой-то обратился:
«Откуда ты, цветочек, появился?»
«На острове я рождена была,
И посреди Дуная я росла.»

Воскликнул он: «Я этот остров знаю,
Я сам рождён на берегу Дуная.
Скажи мне всё. Ты влюблена? В кого?
Нет, нет! Люди меня, а не его!»

Она ему сказала: «Влюблена ли?
Я не хочу, чтоб об вы об этом знали.
Но если всё-таки вам надо знать –
Цыганка есть, идите погадать.»

Не многого добился он от Лиди.
Барчук надменный отошёл в обиде,
Но девушка, не выдержав, нет – нет,
А изредка ему глядела в след.

Умчались дни, как будто птичья стая,
Опять сидела Лиди у Дуная,
Кругом цветы пестрели без числа,
А Лиди сеть отцовскую плела.

И солнце, постепенно опускаясь,
В кусты береговые погружаясь,
Их красило багрянцем, желтизной,
Румяный плащ раскинув над рекой.

Вдруг – шорох за спиною. Встрепенулась
Мгновенно девушка и обернулась.
Кто  это тут?  Охотник молодой.
«Ты что здесь делаешь, цветочек мой?»

«Я сеть плету. Какой вопрос нелепый!
Вы сами видите, коль вы не слепы,»  --
Охотнику она сказала так.
Он к ней приблизился ещё  на шаг.

Он так ей молвил: «Ты хитра, спесива,
Лицом ты роза, речью ты крапива,
Какой была, такая и сейчас,
Ты жжёшь огнём и слов своих и глаз.

А мы встречались, и меня ты знаешь…
Ужели ты так  скоро забываешь?
Мы на базаре виделись с тобой.
Ужели я забыт, цветочек мой?»

«Вполне возможно, -- Лиди отвечала, --
Что я   вас где-нибудь уже встречала,
Но всё же не изволите вы быть
Так хороши, что вас нельзя забыть.»

И что бы ни сказал барчук упорный,
На всё ответ он получал задорный,
Но вовсе не был этим он смущён,
И на шалунью не сердился он.

Он даже не видал, как солнце село.
Опомнился, когда совсем стемнело,
И вдруг сказал: «Как от тебя уйти?
Мне в темноте дороги не найти!

Уж проводи меня ты, сделай милость,
Чтобы со мной несчастья не случилось.
Хоть до опушки леса проводи,
А там и в комнату мою зайди.»

Всё выслушав, так Лиди размышляла:
Хорошего сказал он ей немало.
Зачем же ей невежливой с ним быть?
Неблагодарностью зачем платить?

Неблагодарной ни за что на свете
Она не хочет быть. И мысли эти
Её спокойно привели к тому,
Что так она ответила ему:

«Идёмте, сударь, тропка мне знакома.
Я не могу вас проводить до дома,
Лишь до опушки покажу вам путь,
А то меня осудит кто-нибудь.



Они ушли. Когда вернулась Лиди,
К ней Пишта кинулся, из лодки выйдя.
«Где ты была? Пришлось мне долго ждать!»
Она не знала, что в ответ сказать.

                3.

И показалось Пиште вдруг, что странно
Она себя ведёт. Страшась обмана,
Он стал внимательно смотреть кругом,
И подозренье зародилось  в нём.

Оно так ненасытно, подозренье!
Прожорливое при своём рожденье,
Оно всё новой требует еды,
Когда ж оно наестся – жди беды.

Так вот какое он задумал дело:
Залёг в кустах  тихонько, чуть стемнело,
И начал ждать. Чего же там он ждёт?
Он сам не знал. Что случай принесёт.

Недолго ждать пришлось. Барчук явился,
Поток речей сладчайших  заструился,
И Лиди расцвела, похорошев,
И в сердце Пишты пробудился гнев.

Ах, если б только уговоры, речи!
Но барин обнял девушку за плечи,
Взял за руку, потупив нежно взгляд…
И сердце Пишты провалилось в ад.

Он выскочил, напал на господина.
«Убийца, жулик, негодяй, скотина!
Чужих невест, бесстыжий пёс, крадешь!..»
И выхватил он из кармана нож.

Над барином занёс он нож без страха,
Но тот прикладом со всего размаха
Соперника хватил по голове,
И Пишта растянулся на траве.

Когда же он в конце концов очнулся,
Тихонько поднялся и оглянулся,
Уже их не было. Подумал он:
«А вдруг всё это только страшный сон?»

Какой там сон! Он весь в крови! В кромешной
Полночной тьме он горько, безутешно
Рыдал, и слёзы с кровью пополам
Струились долго по его щекам.

                4.

Охотник заходил всё чаще к Лиди,
Препятствий больше никаких не видя,
Не чувствуя ни страха, ни стыда.
Исчез бедняга Пишта без следа.

Где он теперь? В каких краях он бродит?
Нигде себе он места не находит.
Беднягу вихрь несчастья подхватил
И далеко от дома опустил.

Шёл долго Пишта горестный, скорбящий,
В Баконьский лес вошёл, дошёл до чащи
И, от усталости не чуя ног,
Под старым дубом отдохнуть прилёг.

Но отдыхало в чаще только тело,
Душа рвалась и отдыхать не смела.
Что тело? Пруд. Душа как рыбка в нём.
Спит пруд, а рыбка мечется  кругом.

«Как видно, создан был я для разбоя.
Украшу виселицу я собою.
 Счастливей у меня не будет дня,
Чем  славный день, когда  казнят меня.

В душе мечту о гибели лелея,
Стал у дороги ждать он богатея.
У богатея золото одно.
А сердце Пишты храбростью полно.

Глядь, словно вихрь, летит из-за пригорка
Коляска, запряжённая четвёркой,
В коляске – господин, и двое слуг
Сидят на козлах: кучер и гайдук.

«Стой! – крикнул Пишта. – Стой! Пускай
                хлопочет
О бегстве тот, кто скорой смерти хочет!»
Но смерти не хотелось никому.
Остановясь, они сдались ему.

На вид спокойный и неторопливый,
Он всех троих  обшарил терпеливо,
Карманы их обчистил он  до дна
И не оставил на стакан вина.

И крикнул: «Трогай!» Но через мгновенье
Вновь кучера  остановил в смущенье.
И кучер дёрнул вожжи, поражён.
«Не для разбоя, видно, я рождён.

Вот, получайте ваши деньги, барин
Был сбитый с толку барин благодарен,
Но думал, подозрением томим,
Что злой разбойник просто шутит с ним.

Нет, вот и деньги. Значит, не шутил он.
А после спину к ним поворотил он
И в тёмный лес, в глухую степь унёс
И справедливый гнев и горечь слёз.

Где он ходил, в каких краях бродяжил,
Об этом он и сам не ведал  даже,
Судьба гнала его из края в край,
Но, наконец, он вышел на Дунай.

Вот к дому он паромщиков явился,
Который над протокою склонился,
А за протокою, невдалеке –
Рыбачья хижина невдалеке.

«Как ты мне изменить могла, как смела!
Но, может быть, потом ты пожалела
Того, который так любил тебя,
Который столько выстрадал, любя.

А если ты и вправду пожалела,
Я тоже позабуду это дело.
Будь мне верна теперь – и я прощу,
Ведь я люблю тебя, ведь я грущу.»

Подумав так, он в лодку стал садиться,
Чтоб в плаванье на островок пуститься,
Чтоб всё скорее Лиди рассказать,
Чтоб думы все словами передать.

Но только лишь успел войти он в лодку,
Как кто-то сзади крикнул во всю глотку:
Земляк, свези-ка нас через Дунай,
И мы за то дадим тебе на чай.»

Он поглядел назад. Охотник, Лиди!
Чуть не упал он в воду, их увидя.
Он их узнал, хотя уже давно
Закат погас и сделалось темно.

Он постепенно овладел собою.
Они, полны довольства и покоя,
Садятся в лодку весело. И вдруг
Пред ними Пишта. О, какой испуг!

Налёг на вёсла Пишта в исступленье.
Охотника и девушки мученья
Душевные нельзя и передать.
Они не знали, что ему сказать.

А Пишта грёб, над вёслами склонялся,
И остров постепенно приближался.
Вдруг Пишта начал в сторону грести,
Как будто сбился невзначай с пути.

«Куда? – спросил барчук, когда заметил. –
Назад?» -- «Нет, барин, -- он ему ответил. –
Я вас везу в речной простор, вперёд,
Чтоб там у вас потребовать расчёт.»

И лодка мчалась, воду раздвигая,
И посреди могучего Дуная
Весло, уже ненужное ему,
Он выбросил и прыгнул на корму.

Мне жизнь моя, признаться, надоела,
Из жизни этой ухожу я смело.
Но вы всему виной, и в мир иной
Придётся вам последовать за мной.»

Он опрокинул лодку, и все трое
Мгновенно оказались под водою.
И Пишта, девушку обняв, затих,
Чтоб вместе улетели души их.

Вдруг видит он, что уплывает барин.
«Нет, не уйдёшь живьём», -- подумал парень.
Догнав его и за него схватясь,
Он вместе с  ним пошёл на дно, борясь.

                (пер. Н. Чуковского)

                Какой кошмарный конец, не правда ли? Не менее ужасный конец и у следующей поэмы – «Шалго» -- погибают несколько главных героев поэмы.




 
  В 1845 и начале 1846 года он создаёт новый поэтический цикл «Тучи», в который входят  шестьдесят шесть мрачных афористических стихотворений, построенных в духе Гейне. Их темы: женское коварство, предательство друзей, чувство мучительного бессилия перед врагами, а в последних стихотворениях возникают социальные мотивы – деспотизм, рабство, общественная несправедливость. Те же настроения мы находим вне цикла «Тучи»: в «Моих снах», и – в опосредованной форме – в поэме «Сумасшедший» >>.
Вот эти произведения: стихотворения «Мои сны» и маленькая поэма «Сумасшедший».

                Мои сны.

По временам вот так случается:
Мне снятся ужасы великие –
Один кошмарный сон кончается,
Другой таращит очи дикие.

Героев зла я вижу в пурпуре,
Идут они, земли владетели,
Под их стопами рассыпаются
Растоптанные добродетели.

Я вижу лица бледно-жёлтые,
Как лунный лик во время холода.
Ну что ж! Лицо вот это каждое
Луною было в ночи голода.

Блестящих видел лиц немало я,
Благополучием сверкающих,
А на сапожках – шпоры… жёлтые,
Совсем как лица голодающих.

И видел сильного мужчину я,
Своим же детищем убитого.
А что жена? Рыдает? Мечется?
О жертве тягостной скорбит она?

А! Что жена! Что ей печалиться?
Супруг в бреду предсмертном мается --               
С любовником в соседней комнате
Она сейчас уж наслаждается.

Труп похоронен. Ночью тёмною
Там, в склепе, вся родня шевелится,
Срывает с трупа драгоценности
И мертвеца одеждой делится.

Я вижу страны разорённые,
Где ал закат над эшафотами
И блещет на мече палаческом
Кровь, пролитая патриотами.

Я вижу страны покорённые.
Уже не слышится ни вздоха там.
Умолкли стоны, заглушённые
Насмешливым тиранским хохотом.

Вот каковы мои видения!
Но то, чем полны сновидения,
Не вызывает удивления:
Ведь это – яви отражение.

Мир страшный! Долго ль он продержится?
Уж поскорей низверглось свыше бы
То тело мощное, небесное,
Что землю из орбиты вышибет.

           Пешт, октябрь – ноябрь 1845 г. 

          (пер. Л. Мартынова) 

                Сумасшедший.

…Что пристаёте?
Живо вон отсюда!
Я тороплюсь. Великий труд кончаю:





Вью бич пылающий из солнечных лучей.
Им размахнусь, вселенную бичуя.
Они застонут, но захохочу я:
Вы тешились, когда я плакал?
Ха – ха – ха!
Жизнь такова. Мы стонем и смеёмся,
Покуда смерть не скажет: «Цыц!»
И я умру однажды, ибо в воду
Мне влили яду те, кто втихомолку
Моё до капли выпили вино.
И что же сделали мои убийцы,
Чтоб скрыть злодейство? Кинулись, рыдая,
На тело распростёртое… Хотелось
Вскочить и откусить им всем носы,
Но передумал… Пусть, оставшись с носом,
Задохнутся, вдыхая смрад мой трупный!

    Ха – ха – ха!
И где ж меня зарыли? В африканской
Пустыне! Это было моё счастье!
Пришла и из могилы откопала
Меня добросердечная гиена.
Но даже и единственную эту
Я благодетельницу одурачил:
Она хотела сгрызть мне только ляжку, --
Я вместо ляжки сердце ей подсунул
Столь горькое, что сожрала – и сдохла!
Ха – ха – ха!
Ну, что же! С каждым человеколюбцем
Так будет. Что такое человек?
Есть мненье, будто люди – это корни
Цветов, растущих где-то в небесах.
Увы – ошибка! Человек – растенье,
Чьи корни скрыты глубоко в аду!
Мне это откровение преподал
Один мудрец, безумец величайший,
В том смысле, что от голода пропал.
А почему не убивал, не грабил?
Ха – ха – ха!
И для чего смеюсь я, как безумный?
Ведь плакать следует, а не смеяться,
Оплакивая гнусный шар земной.
Ведь даже бог очами туч рыдает,
Скорбя о том, что землю сотворил.
Но толку нет от этих слёз небесных, --
Они на землю падают затем,
Чтоб человечество на них топталось.
И от небесных слёз осталось
Что? Только… грязь!
Ха – ха – ха!
О небо! Старый отслуживший воин,
Бреди с медалью солнца на груди!
Иди, бреди, в лохмотья туч укутан…
Вот так солдат в отставку увольняют:
Блестит на ветхом обмундированье
Она – медаль за службу и увечья.
Ха – ха – ха!
А как это понять по-человечьи,
Коль перепёлка свищет «пить-палать!»?
О! Это значит:
Избегайте женщин!
Ведь женщина всегда влечёт мужчину,
Как море реку.
А с какою целью?
Ну, разумеется, чтоб поглотить!
Зверь – женщина! Красивый и опасный,
Прекрасный и опасный зверь!
Отрава в золотом стакане –
Вот что такое ты, любовь!
Любви малейшая росинка
Убийственнее океана,
Который превратился в яд!
Скажите, видели вы море,
Которое вспахала буря,
Чтоб сеять смерти семена?
Скажите, видели вы бурю?
Ответьте, видели вы вихрь?



Тот вихрь, тот смерч –
Он добрый пахарь:
В его руке из молний бич!
Плоды, созрев, срываются с деревьев…
Ты, шар земной, созрел уже! Пора!
Пора сорваться! Впрочем, жду до завтра,
Но если он не завтра – судный день,
Тогда до центра я земли дороюсь
И заложу такой заряд
Такого пороха туда,
Что всё взлетит под небеса!
Ха – ха – ха!

               Салк – Сентмартон,
                январь 1846 г.

                (пер. Л. Мартынова) 

               Сейчас же мы возвратимся к циклу «Тучи». Вот некоторые стихи из этого мощного Цикла:

                Птицы.

Птицы стремятся в отлёт –
Время идёт
К холодам.
( Будущею весной  птицы вернуться к нам.)
Птицы летят и летят… И замечаешь одно,
Только. пожалуй. одно,
Если на птицу глядишь:
Пьёт она синюю высь
Где –то у самих границ
Яви и сна.
Жизнь
Мчится вольней и стремительней птиц,
Но ведь не птица она,  не  возвратится она!

                (пер. Л. Мартынова)
               
                Хотел бы я...

Хотел бы я покинуть мир блестящий --
Он в тёмных пятнах весь!  Уйти бы  в чащу
И  никого там ,  никого не встретить.
И слушать,  как шумит в деревьях ветер,
И слушать, как по небу вереницей
Бродяги – тучи тянутся куда-то…
Смотреть бы на рассветы и закаты
До той поры, когда и мне придётся
Однажды закатиться,  точно солнцу.

                (перевод  Л. Мартынова)

                Жизнь не стоит даже столько…



Жизнь не стоит даже  столько,
Сколько битая кастрюлька,
С дна которой старый нищий
Слизывает крошки пищи.

                (пер. Л. Мартынова) 


            О, как темны глаза твои!..

О, как темны
Глаза твои!..
Но если
Взглянешь
На меня –
Они  сверкнут,
Как в ночь грозы
Блестит
Секира палача.

            (пер. Л. Мартынова)

           Всё изменилось на земле!

Всё изменилось земле!
Философ ездил на осле
Когда-то, древле, а теперь
Ослы обычно
Мчат верхом,
А мудрецы идут пешком.

                (пер. Л. Мартынова.)

                Людей немало знаю я…

Людей немало знаю я,
Что полюбить себя лишь в силах,
А есть иные – любят милых
Гораздо больше, чем себя,
Но их и обижают всё же
И  горько  сожалеют позже,
Что слёзы выжали из глаз,
За взгляд которых, за сиянье
Готовы всё существованье
Отдать, пожертвовать тотчас.
Вот настоящее страданье!
О, лучше б помереть давно!
О, лопни, сердце! А оно
Не лопается  -- в наказанье !

                (пер. Л. Мартынова)

                Свеча моя.

Свеча моя чадит, мерцая,
А я шагаю
Взад и вперёд …
И трубку я курю,
И на виденья прошлого смотрю…
Колеблются на стенах тени дыма,
А  я  вот так, один, невозмутимо,
Не устаю по комнате шагать,
Курить, молчать, о дружбе размышлять…

          (пер. Л. Мартынова)

                Нередко помечтать о том…

Нередко помечтать о том
Испытываю я желанье:
Вот рухнуло бы мирозданье,
И точно так, как ныне снег с дождём,
Все звёзды сыпались бы градом
Таким вот звёздным водопадом!

             (пер. Л. Мартынова)

           Что ела ты, земля?

Что ела ты, земля, -- ответь на мой вопрос, --
Что столько крови пьёшь и столько пьёшь ты слёз?

                (пер. Л. Мартынова)

                Чем кончит шар земной?

Чем  кончит шар земной? Застынет? Загорится?
Мне кажется, он должен льдом покрыться, --
Его оледенит сердец студёных лёд!
Они  везде! Я потерял им счёт!

                (пер. Л. Мартынова)

                Смоют когда-нибудь?..

Смоют когда-нибудь дочиста
Слёзы всего человечества
Грязь со всего человечества?
Вот что узнать мне хочется!

                (пер. Л. Мартынова)

                Что ждёт меня?

Что ждёт меня? О, что меня постигнет?
Подумаю – и в сердце  вдруг сумятица.
Оно рванётся, затрепещет, прыгнет
И головой отрубленной покатится.

                (пер. Л. Мартынова)

                Сны.

О сны!
Нет лучшего в природе наслажденья!
Нас в те края уводят сновиденья,
Которых наяву найти мы не вольны!
Бедняк во сне богат,
И холод он, и голод забывает,
В своём дворце он по коврам шагает,
Одет в пурпуровый наряд.
Король, покуда спит,
Не судит, не воюет, не казнит,
Объят покоем…
Юнец любви иссушен зноем,
Во сне найдёт к любимой путь,
Придёт – и к ней падёт на грудь.
А я во сне
Неволи цепь крушу в родной моей стране!

                (пер. Л. Мартынова) 

                Сердце.

И вырежу я сердце, потому
Что лишь мученьями обязан я ему.
И в землю посажу, чтоб вырос лавр.
Он тем достанется, кто храбр!
Пусть увенчается им тот,
Кто за свободу в бой пойдёт!

                (пер. Л. Мартынова)
 
              О ночь ночей…

О ночь ночей, ты в памяти моей!
Как много призраков в тебе, о ночь ночей!
Фантазии родят одна другую тут
И, выросши в зверей, одна другую жрут.
А в сердце буйствует горячечная кровь,
Как в ведьмином котле волшебная вода.
Влечёт меня нестись в круговорот миров
Воображения падучая звезда.
Отчаянье ко мне стучится для бесед.
Безумие кричит: я твой сосед!

                (пер. Л. Мартынова)

                Все стихи цикла «Тучи» написаны в Салксентмартоне в 1846-м г.

                По инициативе Шандора Петёфи весной 1946-го г. было организовано «Товарищество десяти». Я уже говорил об этом, но сейчас я расскажу более подробно. Итак, «Товарищество десяти» восстало против издательского произвола и задумало выпускать новый литературный журнал. Создание сей группировки было не просто «экономической забастовкой» писателей против «модных журналов» -- это был бунт поднимающей голову молодой прогрессивной литературы. «Товарищество десяти» не получило разрешение издавать свой журнал, но, к счастью, редактор журнала  «Элеткепек»  («Картины  жизни») Адольф Франкербург  пригласил членов товарищества к сотрудничеству в его журнале. Вскоре руководство журналом перешло в руки молодых: в 1847 г. во главе его стал Мор Йокаи, затем Йокаи вместе с Шандором Петёфи. 
                С 1846-го  г. Шандор Петёфи вместе со своим лучшим другом поэтом Яношем Аранем пытался сплотить венгерское национально – освободительное движение. И создание группы «Товарищество десяти», о котором я уже  рассказывал – было первой такой попыткой. Сначала боролись за демократизацию литературы. Дальше – больше. – С 1847-го г. Петёфи возглавлял революционную организацию «Молодая  Венгрия».

                А боролся Он за свободу для всего венгерского народа. Одно из стихотворений 1946-го года так и называется – «Народ».

За плуг держась одной рукою,
Другой – он меч берёт.
Народ наш бедный, добрый – вот он!
Всю жизнь свою вот так и льёт он
И кровь свою и пот.

А что за это достаётся?
Одежда и еда!
Земля тот дар ничтожно малый
Производила бы, пожалуй,
И без его труда.

Народ  с врагами бьётся люто.
За что ж он в бой идёт?
За родину? Забавно, право!
Ведь родина --  лишь там, где право,
А прав лишён народ!

                (пер. Л. Мартынова)