акакий

был по крайней мере запах костра, и холодок вечерний, и мазутно-дизельное — генератор, это был генератор, — с запахом армейской гречки, сырой бушлат и печки копоть. корка льда на пожарном пруду, я помню, тоже пахла по-особому. мы тогда на вечернем автобусе долго ехали от железнодорожной станции, с остановками, всё с какими-то пересадками бесконечными, господи, когда же уже доедем, даже маме не позвонить. встречные машины — лицо обветренное, губы прикусываешь там, где ранки солёные.

что же будет
там.

глубокий пруд, чёрный. кто не спит, тот бегает вокруг барака, а кто спит, у того акакий в свой гамак утаскивает вещи. потом на поклон к нему, собрались вкруг, под гитару песни про рыбу в томате. ущипнуть себя за руку, но ничего не меняется, хоть ты тресни. ноябрь ужимает день, постоянно как в полудрёме. лабиринт, заполненный водой, под старой школой. из гамака глядит глазницами противогаза. серёжа ловит за плечо перед самым огнём. даже ресниц не обжёг. иди обратно, поспи, днём проснёшься, договорим.

а куда обратно,
вроде как и некуда

этим летом в университет поступать, русский хромает, пишу про тихий дон. в последней серии сериала дети выросли и все такие молодцеватые, идут строем, хорошо что сочинение прокатывает.

листья вдоль трассы жёлтые. огни по встречке. в поле дом промерзший,

но уже не надо,

что-то уже есть своё
по-настоящему,

запах,

ира пьёт кофе на ночь