Ш. Петёфи. гл. 2-я

                В 1844-м году вышел первый поэтический сборник Шандора Петёфи («Стихи»). Таково  было поэтическое начало Поэта, которому отмерен недолгий путь в поэзии – всего лишь лет 6 –7.  Интересно, что, для того чтоб издать свою первую книжку – поэт прошёл пешком  путь от Дебрецена до Пешта (большое расстояние). Что характерно для первой книжки стихов будущего великого Поэта? – в ней нашли своё отражение и близкая связь поэта с народом, и приобщение к народной жизни, и юмористически – ироническое восприятие окружающего мира, и это говорит о том, что Петёфи с самого начала своего творчества принадлежал к реалистическому направлению в литературе, правда, в том, что Он писал, были поначалу и  мотивы романтизма. В ранних стихах уже звучат патриотические мотивы – т. е., что со временем станет основным в творчестве Гения венгерской поэзии. Вот «Патриотическая песня» (написано в январе – феврале 1844-го года):

Я твой и телом и душой,
Страна родная,
Кого любить, как  не тебя!
Люблю тебя я!

Моя душа – высокий храм!
Но даже душу
Тебе, отчизна, я отдам
И храм разрушу.

Пусть из руин моей груди
Летит моленье:
«Дай, боже, родине моей
Благословенье!»

Не буду громко повторять
Молитвы эти –
Что ты дороже мне всего
На белом свете.

Вслед за тобой я – тайный друг –
Иду не тенью:
Иду всегда – и в ясный день,
И в чёрный день я!

Он меркнет, день; всё гуще тень
И мгла ночная.
И по тебе растёт печаль,
Страна родная.

Иду к приверженцам твоим…
Там, за бокалом,
Мы молимся, чтоб вновь заря
Твоя сверкала.

Я пью вино. Горчит оно,
Но пью до дна я, --
Мои в нём слёзы о тебе,
Страна родная!

                (пер. Л. Мартынова)

                В то время Венгрией правили Габсбурги – австрийская династия королей. Помните – была такая страна – Австро – Венгрия? И венгры были угнетённой нацией. Вот почему такие строки вырвались из души молодого (21 год) Поэта; не иначе – кровью сердца написаны они!!..
                В одно время с «Патриотической песней» (т. е. в январе – феврале 1844-го) написано стихотворение «Дворянин» -- одно из тех творений Шандора Петёфи, в которых выразилось Его Ненависть к дворянам.
    
                Дворянин.

Его привязывают к лавке,
Спина до плеч заголена.
Он вор, грабитель – слов достойных
Не сыщешь, что за сатана!

А он артачится, и – в голос:
«Плетями? За какой провин?
Не прикасаться к благородным!
Я дворянин! Я дворянин!»

Слыхали, как он льёт помои
На вас, отцы его отца?
Да ведь за это высечь мало!
На виселицу молодца!

            (пер. Н. Чуковского)

                Бунтарский протест, выраженный уже в ранних стихах Шандора Петёфи, был направлен против Габсбургов, о чём я уже сказал несколько слов раньше. Но вот о чём я хочу  сказать ещё – более развёрнуто, чем раньше: молодой Поэт, которому 21 год всего лишь, бунтовал против деспотизма
Габсбургов и требовал немедленных демократических преобразований. Наиболее ярко это выразилось в стихотворении того же, 1844-го года. Вот оно:

                Против королей.

Известно: ребятишкам всё забава…
Народы тоже ведь детьми когда-то были, --
Их тешили блестящие игрушки,
Короны, троны, мантии манили.
Возьмут глупца, ведут, ликуя, к трону:
Вот и король! На короле – корона!

Вот королевство! Вот высоты власти!
Как кружат голову они. Похоже,
Что короли и в самом деле верят,
Что правят нами милостию божьей.
Нет, заблуждаетесь! Ошиблись, господа, вы!
Вы куклами лишь были для забавы!

Мир совершеннолетним стал отныне,
Мужчине не до кукол в самом деле!
Эй, короли, долой с пурпурных кресел!
Не ждите, чтоб и головы слетели
Вслед за короной, если мы восстанем.
А вы дождётесь! Мы шутить не станем!

Так будет! Меч, что с плеч Луи Капета
Снёс голову на рынке средь Парижа, --
Не первая ли молния грядущих
Великих гроз, которые я вижу
Над каждой кровлей царственного дома?
Не первый грохот этого я грома!

Земля сплошною сделается чащей,
Все короли в зверьков там превратятся
И будем мы в свирепом наслажденье,
Садя в них пули, как за дичью, гнаться
И кровью их писать в небесной сини:
«Мир – не дитя! Он зрелый муж отныне!»   

                (пер. Л Мартынова)

                А это стихотворение написано в ответ на первые нападки критики, обвинявшей Поэта в грубости и вульгарности:

                Дикий цветок.

Что вы лаетесь, собаки?
Не боюсь! Умерьте злость!
В глотку вам, чтоб подавились,
Суну крепкую я кость.
Не тепличный я цветочек,
Вам меня не срезать, нет!
Я – безудержной природы
Дикий, вольный первоцвет!

А поэзию не розгой
Втолковал мне педагог, --
Этих самых школьных правил
Я всегда терпеть не мог.
Лишь боящийся свободы
Вечно в правила одет.
Я – безудержной природы
Дикий, вольный первоцвет.

Не для мнительных ничтожеств
Расцветать решил я тут, --
Ваши слабые желудки
Вам покоя не дают.
Аромат мой для здоровых, --
Добрый люд мне шлёт привет.
Я – безудержной природы
Дикий, вольный первоцвет.

И поэтому вы больше
Не кажитесь на порог, --
Это будет всё равно, что
Об стену метать горох.
А начнёте задираться,
Не смолчу я вам в ответ.
Я – безудержной природы
Вольный, дикий первоцвет.

                (пер. Л. Мартынова)

                Но совсем другие слова – мягкие, даже нежные находит Поэт, побывавший у своих милых родителей – стихотворение «Побывка у своих» (это тоже написано в 1844-м году):

С отцом мы выпивали,
В ударе был отец.
Храни его и дале,
Как до сих пор, творец!

За много лет скитаний
Я не видал родни.
Отца, сверх ожиданий,
Скрутили эти дни.

Поговорили вволю,
Пред тем как  спать залечь,
И об актёрской доле
Зашла при этом речь.

Бельмо в глазу отцовом
Такое ремесло, --
Мне с ним под отчим кровом
Опять не повезло.

«Житьё ль в бродячей труппе
На должности шута?»
Я слушал, лоб насупя,
Не открывая рта.

«Смотри, как щёки впали.
И будет хуже впредь.
Твои сальто – мортале
Не прочь я посмотреть».

С улыбкою любезной
Внимая знатоку,
Я знал, что бесполезно
Перечить старику.

Потом, чтоб кончить споры,
Стихи я произнёс.
Твердя мне: «Вот умора!» --
Он хохотал до слёз.

Старик не в восхищенье,
Что сын поэт. Добряк
Невыгодного мненья
О племени писак.

Я на него не злился.
Не надо забывать:
Он в жизни лишь учился
Скотину свежевать.

Когда вино во фляге
Понизилось до дна,
Я бросился к бумаге,
А он в объятья сна.

Тогда вопросов кучу
Мне предложила мать.
Я понял, что не случай
Мне в эту ночь писать.

Носил печать заботы
Предмет её бесед.
Я ей с большой охотой
На всё давал ответ.

И, сидя перед нею,
Я видел – нет нежней
И любящих сильнее
На свете матерей. 

                (пер. Л. Мартынова)
         
                << В те годы (то есть в начале поэтического пути Шандора Петёфи – В. К.) в насквозь прокуренных комнатках писателей, -- пишет Пал Панди, -- планировалось будущее Венгрии; постоянным местом встреч молодых литераторов стало кафе «Пиллвакс». Здесь, «за круглым столом», подолгу просиживали Петефи, Йокаи, Пак, Палффи, Карой Берци (всё это – венгерские писатели того времени – В. К.), здесь складывалось общественное мнение, но сюда же частенько наведывались и тайные агенты полиции, следившие за молодёжью. Эта молодёжь духовно формировалась на идеалах Великой французской революции. «Какими же мы были франкоманами! – вспоминал об этих годах Мор Йокаи. – Не читали ничего, кроме Ламартина, Мишле, Луи Блана, Эжена Сю, Виктора Гюго, Беранже; а если у нас встречал милостивый приём английский или немецкий поэт, то это были блудные дети своей нации – Шелли и Гейне. У Петефи благоговение перед всем французским превратилось в настоящий культ. Его комната  была вся завешана присланными из Парижа дорогими его сердцу литографиями, изображавшими деятелей революции 1789 года: Дантона, Робеспьера, Сен – Жюста, Марата и госпожи Ролан.>>.
             Надо сказать, что, несмотря на своё нерегулярное учение, Петёфи <<  при этом, -- как пишет Бэла Кун, ухитрялся изучить , [кроме французского] латынь, немецкий… и английский языки, так что ещё юношей читал Горация в оригинале, а позднее переводил на венгерский язык Шекспира, Беранже и Шелли. Он добровольно пошёл в солдаты (о чём я уже говорил – В. К.), хотя в Венгрии в мирное время «порядочные» люди не служили в армии, если их только случайно не заарканивали вместе с крепостными парнями. В солдатчине Петефи, по собственному выражению, «дослужился до рядового», хотя по уровню культуры с ним не мог сравниться ни один из офицеров. Петефи не дезертировал из армии только потому, что его выгнали по болезни>>.Об этом, что Его выгнали из-за болезни в 1841-м году, -- уже тоже было сказано.    
                Вернёмся в середину 1840-х  годов – продолжим рассказ о деятельности Замечательного Поэта в это время. И, конечно, продолжим  рассказ о творчестве Шандора Петёфи. –
                В том же, 1844-м г.  Петёфи пишет в «Путевых письмах»: «Я хочу умереть там, где родился, -- в степях Альфельда, между Тисой и Дунаем. Пусть унесут мои останки далеко, далеко от шума мирского и похоронят меня посреди степи, где холм могильный, как бы мал он ни был, будет самой большой возвышенностью на всём этом  бескрайнем просторе. Я хочу успокоиться здесь, где нет ничего, кроме скромных репейников, летних миражей да осенних перелётных птиц.»
                Шандор Петёфи. «Альфельд».
 
Что мне в романтизме ваших дебрей,
Соснами поросшие Карпаты!
Я дивлюсь вам, но любить не в силах,
Редкий гость ваш, но не завсегдатай.

Альфельд низменный – другое дело:
Тут я дома, тут моё раздолье.
Загляжусь в степную беспредельность,
Вырываюсь, как орёл, на волю.

Мысленно парю под облаками
Над смеющимся, цветущим краем.
Колосятся нивы, вёрсты пастбищ
Тянутся меж Тисой и Дунаем.

Звякая подвесками на шее,
Средь степных миражей скот пасётся.
Днём с мычаньем обступает стадо
Водопойный жёлоб у колодца.

Табуны галопом мчатся. Ветер
Вбок относит топот лошадиный.
Гикают табунщики, пугая
Хлопаньем арапников равнину.

За двором качает ветер ниву,
Как ребёнка на руках, и всюду,
Где ни встретишь одинокий хутор,
Тонет он средь моря изумруда.

Утки залетают вечерами
Из окрестностей, кишащих птицей.
Сядут в заводь и взлетают в страхе,
Лишь тростник вдали зашевелится.

В стороне корчма с кривой трубою,
Вся облупленная по фасаду.
Здесь, спеша на ярмарку в местечко,
Смачивают горло конокрады.

Ястреб в чаще ивняка гнездится
Близ корчмы, где дыни на баштане.
Тут от сорванцов – ребят подальше
И для выводка его сохранней.

В ивняке потёмки и прохлада,
Разрослась трава, цветёт татарник.
Изомлев до одури на солнце,
Ящерицы прячутся в кустарник.

А где небо сходится с землёю,
Несколько туманных, стёртых линий.
То верхи церковных колоколен
И садов фруктовых в дымке синей.

Алфельд! Ты красив, здесь я родился,
Здесь меня качали в колыбели.
Стань мне в будущем моей могилой
У последней и конечной цели!

                (пер. Б. Пастернака)

                В 1844 г. написано стихотворение «Моя любовь» -- один из шедевров любовной лирики Шандора Петёфи:

Моя любовь не соловьиный скит,
Где с пеньем пробуждаются от сна,
Пока земля наполовину спит,
От поцелуев солнечных красна.

Моя любовь не тихий пруд лесной,
Где плещут отраженья лебедей
И, выгибая шеи пред луной,
Проходят вплавь, раскланиваясь с ней.

Моя любовь не сладость старшинства
В укромном доме средь густых ракит,
Где безмятежность, дому голова,
По-матерински радость – дочь растит.

Моя любовь – дремучий тёмный лес,
Где проходимцем ревность залегла
И безнадёжность, как головорез,
С кинжалом караулит у ствола.   

                (пер. Б. Пастернака)

                И в том же 1844-м году Петёфи  пишет 2 поэмы – «Сельский молот» и «Витязь Янош». «Сельский молот» героико – комическая  поэма --  в Ней Петёфи, по словам Агнессы Кун, -- << юношески задорно высмеял  модную в то время напыщенную дворянскую поэзию, «героические» эпопеи, где в высокопарной форме, на языке, чуждом народу, воспевались подвиги дворянских героев. Особенно зло осмеял Петефи язык ложноклассических поэм.
                Эта поэма послужила для нападок реакционной критики на Петефи, которая усматривала в произведении попрание давних  традиций венгерской дворянской поэзии.

Вот начало поэмы «Сельский молот»:

Меня ужасно любят боги,
С отчаянною силой любят,
Поэтому и сотворили
Они красавца Фейенадя,
Чтоб я
Своею мощной глоткой
На зависть всем заправским певчим
Достойным образом поведал
О потрясающих событьях,
Воспел геройские сраженья!
И вот
Встаёт он перед вами,
Герой, дарованный мне свыше
По милости властей небесных,
Герой, достойный восхваленья, --
Муж ражий, широколадонный,
Кузнец венгерский, деревенский,
Тот Фейенадь Большеголовый,
Которого односельчане
Именовали «Сельский молот».
Придумало названье это
Великое воображенье
Народа – лучшего поэта.
Итак,
Кто смел, кто духом крепок,
Не бойтесь боевого шума,
Прислушайтесь к повествованью!
А вы,
 Чьи слабые сердечки
Готовы даже при рассказе
Не столь ужасном и кровавом
Туда в испуге закатиться,
Откуда вырастают ноги, --
Вы
Повесть слушать не рискуйте!

                И вот результат драки (впрочем – она ещё не вполне закончилась):

Столешницы  столов разбитых,
Осколки всяческой посуды…
И посредине моря крови
Торчало, точно сев на мель,
И мрачно вслушивалось в крики
Откушенное чьё-то ухо!

И тут-то Марта, обладая
Свирепым нравом амазонки,
Вдруг с героической отвагой
Сквозь драчунов толпу пробилась.
И разглядела злобным оком
Супруга, что, забившись в угол,
Стонал и корчился от боли.

О Гамлет, что испуг твой жалкий,
Когда ты тень отца увидел,
В сравненье с тем, как испугался
Мягкосердечный сельский певчий               

 

         (обычный промежуток)

При виде собственной супруги!
Под сломанный залез он столик
И руки протянул с мольбою
К почтенной Марте, обладавшей
Свирепым нравом амазонки.

Но тут безжалостная Марта
Схватила мужа за штанину,
Из-под стола его рванула
И до тех пор его лупила,
Покуда рукоять от щётки
Не расщепилась на лучинки.
Она за чуб схватила мужа
В том месте, где всего больнее,
И потащила, точно шкуру
Коня купец на рынке тащит,
И утешала:
                «Ну пойдём же!
Ведь здесь, при всём честном народе,
Я не хочу тебя позорить,
Но дома ты своё получишь!»
И так как Марта отличалась
Свирепым нравом амазонки
И слов своих была хозяйкой,
То можно и не сомневаться:
 Обещанное совершилось!

И в сей же час судья премудрый,
Старик весьма немногословный,
Скупоречивый по натуре,
Не криком, а авторитетом
Пучину битвы успокоил.
Закончилось кровопролитье,
И разбежались все вояки,
Как разбегаются собаки,
Когда выходит их хозяин,
Чтоб крикнуть «цыц»… Вояки скрылись,
Остались же на поле битвы
Сын церкви, духом изворотлив,
А вместе с ним и Сельский  молот.

……………………………………….
Как вдохновители сраженья,
Посажены в колоду были
Судьи помощником почтенным,
Служакою, до службы рьяным.

                (пер. Л. Мартынова)

                Ну уж и поиздевался в этой поэме совсем ещё молодой (21 год всего лишь!) Поэт над бедными венгерскими стихотворцами, пишущими (или писавшими) героические поэмы о настоящих сражениях! Надо сказать, что Шандор Петёфи – революционер не только потому что выходил сражаться за независимость родной страны и звал к борьбе, революции в своих стихах; Он ещё и революционер в своём творчестве: так как Он писал, не писал в Венгрии больше никто; ну об этом ещё будет речь – в дальнейшем.
                Осенью всё того же, 1844-го  года Шандор Петёфи написал выдающуюся поэму «Витязь Янош». Написана эта поэма в Пеште, в ту пору, когда Петёфи служил помощником редактора журала «Пешти диватлап» («Пештский журнал мод»). Впервые вышла отдельным изданием в марте 1845 г.
                Несмотря на то, что поэма получила одобрительные отзывы со стороны передовых литераторов Венгрии, а также – высокую оценку  Михая Вёрёшмарти, крупнейшего в то время венгерского поэта, -- «Эта поэма могла бы служить украшением любой литературы», -- написал Вёрёшмарти, -- Петёфи  долго не мог напечатать её. Наконец её согласился напечатать  Имре Вахот, бывший владельцем журнала «Пешти диватлап». И при этом он поставил условие, чтоб Поэт изменил название поэмы. «Янчи Кукуруза» -- это название Петёфи показалось издателю слишком простонародным. В результате поэма вошла в историю литературы как «Витязь Янош». Имре Вахот поместил отрывки из поэмы с предисловием издателя, в котором в т. ч. говорилось:  «Я взялся напечатать эту  поэму, исходя из разных причин. Во-первых, я убеждён, что это выдающееся произведение, во-вторых, я хочу, по мере своих возможностей, вознаградить гениального юного поэта и, в третьих, мне гораздо выгоднее, если доходы с этого произведения пойдут в мой кошелёк, а не в карман других, особенно немцев – книгоиздателей» (однако пожадничал издатель журнала – заплатил весьма скромный гонорар Шандору Петёфи (100 форинтов – небольшая сумма.) Но признал 22-хлетнего Поэта Гением – это уже немало.
                Для поэмы «Витязь Янош», основанной на фольклорном материале (естественно – венгерский фольклор), -- характерны и народное содержание, и народная форма, близкая к народным сказаниям. Вот несколько отрывков из поэмы «Витязь Янош»
(это -- Янош рассказывает гусарам, среди которых он оказался,  о себе):

<< Сперва – как получил я имя Кукуруза?
Средь кукурузных гряд нашли меня, бутуза.
Та, что нашла меня и оказала помощь,
Так прозвала меня. Я стал её приёмыш.

Жена сквалыжника, большая сердоболка,
Однажды занялась на огороде полкой
И вдруг подобрала младенца – карапуза,
Который нагишом лежал средь кукурузы.

Я плакал, говорят. Она из состраданья
Решила взять меня к себе на воспитанье.
Любя ребят, она сама была бездетна,
Но муж был скуп у ней. С ним спорить было тщетно.

Как увидал меня, так, стыд теряя всякий,
Стал бедную жену ругать он, как собаку.
«Ты что, с ума сошла? Сокровище! Подкидыш!
Чужого всё равно за своего не выдашь!»

А мужу та в ответ: «Ещё б недоставало,
Чтоб он остался там, живой ребёнок малый!
Когда б он там погиб, как я б могла своими
Губами призывать потом господне имя?

Да надо рассудить, ведь это не змеёныш!
Немного подрастёт, окупится найдёныш.
Он даровой чабан для вас, для овцевода,
И помощь мне в дому, -- вот и вернёт расходы».

Сдавался злой ворчун, но на меня, по злобе,
Смотрел всегда потом он косо, исподлобья,
И если дел своих я чуточку не ладил,
Он батогом меня и так и этак гладил.

Так я и вырос бы  среди пинков и брани,
Ничем не скрасив тьмы такого прозябанья.
Но я дружил с одной девчуркой белокурой, --
Мне радостью она была в той жизни хмурой.

Мать умерла давно у ней, у горемычной.
Женился на другой отец её вторично,
Но умер вскоре вслед и он, и оказалось,
Что с мачехою злой она одна осталась.

Та девушка была мне розаном весенним,
Единственным моим всегдашним утешеньем.
Как я любил её! Соседи в околотке
Нас звали ласково: приходские сиротки.

За то, чтобы её увидеть было можно
Я жертвовал легко ватрушкою творожной.
Как радовался я, когда я в день воскресный
Мог вместе с ней играть средь детворы окрестной.

Так дружно жили мы в ребячестве сначала,
Когда же я подрос, -- как сердце заиграло!
За поцелуй её или прикосновенье
Я был готов весь мир отдать без рассужденья.

Но мачехина злость, пинки и перебранки
Ей отравляли жизнь, -- бог не простит тиранке!
Кто знает, что б ещё с ней сделала старуха,
Когда б не я. Востро со мной держала ухо!

Но вот и для меня собачья жизнь настала:
Хозяйка наша жить нам долго приказала.
Не стало у меня той матери названой,
Печальницы, меня нашедшей, мальчугана.

Я жизнью закалён и нравом не плаксивый,
Слезинку для меня пролить – большое диво,
Но на похоронах я плакал неуёмно,
По доброй той душе, по матери приёмной.

А Илушка,  кого назвал я розой вешней,
Та плакала ещё, быть может, неутешней.
Как было не рыдать? При жизни доброхотка
Старалась обласкать, где чем могла, сиротку.

Покойница не раз твердила перед смертью:
«Не беспокойтесь, я вас поженю, поверьте,
Е й-богу, поженю. Да что за шутки, право!
А пара-то из вас получится на славу!»

Слов тратить попусту бедняга не любила,
И если б не сошла сама от нас в могилу,
То обвенчала б нас, могу сказать наверно,
Ни мужа не боясь, ни той старухи скверной.

Но вот ушла она, и с ней её обеты.
Для нас настала ночь без всякого просвета.
Как в памятные дни поры первоначальной,
Друг к дружке льнули мы средь этой тьмы печальной.

Но счастья не сулил нам бог и отнял тоже
Последний луч надежд и благодати божьей.
Я стадо потерял, хоть овцы – не булавка.
Хозяин разругал  меня и дал отставку.

Я с Илушкой тогда простился белокурой
И по миру пошёл, унылый и понурый.
Я обошёл весь свет с востока до заката.
И видел многое, и поступил в солдаты.

Когда я уходил, не заклинал я милой,
Чтоб сердца своего другому не дарила.
Она мне верила с таким же простодушьем.
Мы знали – верности друг другу не нарушим. >>

                Рассказал Янош свою историю гусарам, их королю и дочери короля, принцессе, те его слушали потрясённые. Затем король наградил Яноша, славного витязя, щедро (он помог им до того победить турок в честном бою – ведь витязь Янош – самый настоящий богатырь!!), Яношу подарили корабль и он, нагрузив корабль королевскими сокровищами – отправился домой, надеясь на скорую встречу с Любимой – с Илушкой:

Шёл по морю корабль, в нём Янош находился,
И ветер, в паруса вцепившись, выл и злился;
Шёл по морю корабль, прошедши много за ночь,
Но дальше залетал мечтами витязь Янош.

Он всё перелетал, он нёсся без препятствий.
О встрече думал он, о будущем богатстве.
Он думал так: «Мой друг, тебе во сне не снится,
Кто по морю к тебе на корабле стремится.

К тебе спешит жених, чтоб браком сочетаться,
И больше мук не знать, и больше не скитаться,
И в радости зажить, и ею всех превысить,
И впредь ни от кого на свете не зависеть.

Хотя хозяин мой был скопидом и жила,
Я всё простил ему, и всё во мне остыло.
Притом повинен он в моём обогащенье.
Я щедро награжу его по возвращенье».

Вот Янош где витал своей мечтою смутной,
Покамест плыл корабль и ветер дул попутный,
От Франции вдали, в открытом океане,
От Венгрии ж  ещё на большем расстоянье.

Раз Янош вечером у вышки корабельной
Взад и вперёд бродил по палубе бесцельно.
Матросам шкипер так сказал: «Заря румяна,
Ребята, не было бы завтра урагана».

Но Янош не слыхал, что молвили матросы.
Клин аистов над ним как раз в то время нёсся.
Шло дело к осени. Наверно, в те недели
Они из Венгрии, с земли родной, летели.

С восторгом он смотрел вослед их веренице.
Скрываясь вдалеке, на юг летели птицы. .
Неся ему как бы далёкие призывы
Красивой Илушки и родины красивой.

                Но корабль, на котором плывёт Янош, терпит кораблекрушение, всё богатство его тонет, но сам он остаётся жив, и добирается до родного края.

                Каково же было его горе, когда он, вернувшись домой, узнаёт о безвременной смерти его Любимой: она от тоски по Любимому, Яношу просто зачахла. На могиле Илушки разросся розовый куст, и Янош срезал «колючий розан дикий» и пошёл куда глаза глядят. Он проходит через испытания: страну великанов, где убивает короля великанов, и великаны делают его своим королём. Но здесь Янош не остаётся. Он идёт дальше, и на  кладбище чуть не становится жертвой оживших ненадолго мертвецов. Но пропел петух, и мертвецы убрались обратно в свои могилы.  Он выдержал схватку с ведьмами – тут ему помог один из великанов. У Яноша была свистулька, и он мог вызвать великанов, когда ему нужна была помощь. Расправившись с ведьмами, он добирается до сказочного царства – до страны фей. Великан доставляет его к воротам этого царства – и дальше ему предстоит выдержать последнее испытание – вход в страну фей надёжно охраняется.  Так по крайней мере думают феи и – стражи.

                26.

У входа в царство фей передние ворота
Оберегали три медведя – живоглота.
Он сладил с ними и ушёл из лап когтистых.
Недаром Янош встарь служил в кавалеристах.

«Достаточно пока, устрою передышку, --
Подумал Янош вслух, свалив меньшого мишку, --
Здесь на ночь протяну измученные члены,
А завтра дальше вглубь проникну непременно».

Как и предполагал он по своим расчётам,
Назавтра подошёл он ко вторым воротам.
У этих сторожа куда лютее были:
Привратниками тут три страшных льва служили.

У Яноша и тут был разговор короткий,
Он саблю выхватил, бросаясь к загородке.
Как яростно себя ни защищали звери,
Но испустили дух и эти у преддверья.

Гордясь одержанной победой справедливо,
Он далее решил идти без перерыва.
И от своих трудов, ещё покрытый потом,
Он к третьим подошёл таинственным воротам.

Но, приближаясь, что увидел он с дороги?
Чудовищный дракон валялся на пороге!
Дракон позёвывал прожорливо и сонно.
Свободно шесть волов входило в зев бездонный.

Не робок Янош был и был умом не глупый,
Преграды брал судьбы, всходил на гор уступы, --
Увидел он, что тут отвага не годится,
Задумался, какой тут хитростью пробиться.

Понявши, что нельзя и думать о защите,
Решился Янош сам предупредить событья.
Дракону прыгнул в пасть, влетел в отверстье зева
И сердце стал искать, вбежав в драконье чрево.      
 
Он сердце саблею проткнул без промедленья.
Дракон рванулся, взвыл и рухнул без движенья,
Тогда возник вопрос, как выбраться из туши
Драконовой, чтоб не погибнуть от удушья.

В драконе просверлить проход был труд немалый,
Чтоб выйти из его нутра, как из подвала,
Но Янош справился, пролез, дыру проделав,
И радостно вступил внутрь островных пределов.

Нет ночи в царстве фей, нет ни зимы, нет снега.
Там дышат круглый год одной весенней негой.
Там не слыхал никто об осени и лете,
Там алая заря, как утром на рассвете.

Там смерти нет, там дни весенних равноденствий,
Там тонут юноши и девушки в блаженстве,
Там не едят, не пьют, нет ни воды, ни хлеба,
И нежности любви – единая потреба.

Там горе слёз не льёт, но плачут от веселья,
И слёзы фей текут в нутро земли сквозь щели
И образуют там, в глубинах  зарождений,
Смарагдов залежи, алмазов отложенья.

От выжатых волос в глуби речного ила
Родятся россыпи и золотые жилы,
И золото течёт по всем дорогам мира
В ведро старателя и в лавку ювелира.

Там дети фей плетут цветную ткань для радуг
Из шуток юношей и девичьих оглядок,
Когда достаточной длины навьют плетенья,
Обтягивают край небес для украшенья.

Спят феи на цветах, и ветра колыханье,
Укачивая их, полно благоуханья.
От этих запахов всё более пьянея,
Лежат и видят сны царицы края, феи.

Весь этот остров фей лишь тень их сновидений.
Ещё пышнее их игра воображенья.
Впервые любящего первое объятье
Даёт о жизни фей неполное понятье.

                27.

Сперва для Яноша на острове красивом,
На что б он ни глядел, всё было сном и дивом.
Рябило так в глазах от розового света,
Что он не мог смотреть на близкие предметы.

Доверчивей детей, нисколько не робея,
К нему со всех сторон толпой сбегались феи.
Приветливо шутя и весело болтая,
Они его вели всё дальше в сердце края.

Чем больше он смотрел на остров небывалый,
Тем больше  пелена с глаз Яноша спадала.
Он вспомнил Илушку, и горе охватило
И стало грызть его с возобновлённой силой.

«Здесь, средь чудес, в стране любви и единенья,
Брожу лишь я один угрюмой, скучной тенью.
Куда я ни взгляну, везде счастливцев пары,
И в жизни только я лишён такого дара».

На острове был пруд иль озеро большое.
Он подошёл к нему с печальною душою
И, в воду броситься решив у перевоза,
С груди своей достал сухой цветочек розы.

«Цветок мой, -- он сказал, -- мне к милой путь неведом.
Будь мне поводырём. Плыви, я брошусь следом».
И бросил розу вглубь, и сам за нею ныром
Готов был броситься, расставшись с этим миром.

Но что он увидал! Лишь роза погрузилась,
Как в Илушку она в воде преобразилась.
К воскресшей девушке он устремился в воду,
Чтобы спасти её и вынесть на свободу.

То было озеро живой воды, ключ жизни,
И воскрешало всё, на что ты ей ни брызни.
Из праха Илушки был розан. Ключ встревожил
Дремавший в розе прах, проснулся прах и ожил.

Ни в сказке не сказать, ни описать пером мне,
Как Янош ликовал, когда, себя не помня,
Он вынес Илушку в объятиях, волнуем
Трепещущим её и первым поцелуем.

Как Илушка была прекрасна! Даже феи
Смотрели на неё без слов, благоговея.
И было решено  всей островной столицей,
Чтоб Янош был царём, а Илушка  царицей.

Так правит Янош там с царицею своею
Прелестным островом, где обитают феи,
Страною неги и любви, чудесным краем,
Балуем счастием, народом обожаем.

                (поэма «Витязь Янош»
-- пер. Б. Пастернака)