Всемирный венгр о Ш. Петёфи. глава 1-я

                «Всемирный венгр» (страницы жизни и творчества , и –борьбы Поэта и Революционера Шандора Петёфи».)


              1 января 1823 г., деревня в Кешкереше (Венгрия) – 31 июля 1849 г.  под Шегешваром (Венгрия).

             Шандор Петёфи… Великий венгерский Поэт, Национальный Поэт своей страны, один из крупнейших Поэтов мира своего времени… Поэт, чьи стихи и поэмы переведены почти на все языки мира… Не только поэт, но и революционер, боровшийся и погибший за независимость своей Родины – Венгрии…

Часто я, задумавшись, мечтаю, --
А о чём, пожалуй, сам не знаю.
И витаю над родной страною,
И над всей поверхностью земною, --
И такая песня вдруг родится,
Лунный луч как будто серебрится.

Чем мечтать, задуматься бы лучше
О грядущих дней благополучье…
Но к чему? И так заботы много!
Лучше уж надеяться на бога –
Пусть хранит! И тут в душе родится
Песня, беззаботная, как птица.

Вот спешу я на свиданье с милой, --
Все заботы я зарыл в могилу.
В очи милой погружу я взоры,
Точно звёзды в тихие озёра.
И готова в розы превратиться
Песня, что в душе моей родится.

Я любим, вскипай, вино, в бокале!
Разлюбила? Выпьем в знак печали!
Вы согласны: если пахнет хмелем,
Значит, дело кончится весельем!
И когда иду я веселиться,
Песня – радуга в душе моей родится.

Вот в руках у нас сверкают чаши,
Но в цепях рука отчизны нашей,
И чем звон бокалов веселее,
Тем оковы эти тяжелее.
Песня туча в этот миг родится,
Чёрная, в душе моей гнездится.

Что ж вы рабство терпите такое?
Цепи сбрось, народ, своей рукою!
Не спадут они по божьей воле!
Ржа сгрызёт их – это ждёте, что ли?
Песнь моя, что в этот миг родится,
В молнию готова превратиться!

                (пер. Л. Мартынова)

                Шандор Петёфи (наст. имя  Алекса’ндр Пе’трович)  родился 1 января 1823 года в Кишкереше, в одной из деревень, расположенных на венгерской равнине на необозримых степных просторах венгерского Алфельда.  Вырос он в небогатой  семье: отец будущего поэта – Иштван Петрович   был обедневшим дворянином, сербом по национальности, он торговал скотом; в другом источнике, которым я тоже пользовался, когда работал над этой композицией, сказано, что будущий поэт – сын зажиточного крестьянина, арендовавшего корчму и мясную лавку. Мать
будущего национального героя Венгрии Мария Грузова (Груз) происходила из словацкой крестьянской семьи. Родители Гения венгерской литературы  были по происхождению – славяне, но, как пишет исследователь Бела Кун –  уже их предки постепенно мадьяризировались (мадьяры – т. е. венгры).
                Когда мальчику был один год, семья переселилась
В Кишкунфеледьхазу, город, который Шандор впоследствии считал своим родным городом. Отец, насколько позволяли финансовые  его возможности, пытался дать сыну самое лучшее образование. И Шандор учился – с переменным успехом – в различных городах и сёлах страны. Но случилось непредвиденное.               
В результате страшного наводнения 1838-го г. отец разорился, и Шандор (а было ему тогда 15 лет) был вынужден оставить лицей в Банской Штьявнице. Когда ему шёл шестнадцатый год, он провалился на экзамене по истории в гимназии города Шелмец, и отец, который к тому времени с трудом сводил концы с концами и был близок к полному разорению (ну ещё бы – после наводнения-то!), окончательно отказал сыну  в материальной поддержке. Петёфи решил не учиться далее, уехал в Будапешт и поступил статистом в первый венгерский национальный театр, мечтая найти своё призвание, будучи артистом.
               
                В 1839 году, не имея никаких средств к существованию (может быть, и голодал!), Петёфи поступил на службу в армейскую часть под Шопроном. В 1841он был уволен из-за болезни. Уволенный из армейской части, он снова стал странствующим актёром, затем – репетитором.,
                Наконец ему удалось накопить достаточно денег для того, чтобы учиться дальше. Он поступил в коллегиум в Папе, где встретился и подружился  с Мором Йокаи, будущим крупнейшим венгерским романистом.
                Выступая в труппе бродячих актёров, он хорошо узнал Кечкемет,  Пешт и многие сёла Венгрии.
               
                Первое же Его стихотворение (в дословном переводе с венгерского – «Пьющий вино») было опубликовано в 1942 г.  В этом же году вышло и первое произведение, подписанное Шандор Петёфи.  Правда, венгерский литературовед Пал Панди утверждает, что первые известные стихи Петёфи написаны ещё в школьные годы. Но мне эти стихи неизвестны, а то бы я дал одно из них в моей композиции.  Первые стихи, вошедшие в книгу Шандора Петёфи, которой я пользовался, работая над композицией, датированы 1942-м годом – важнейшим для Поэта.

                На Дунае.

Река! Как часто вод широких гладь
Судам, ветрам случалось рассекать.

И как глубоко ранена вода!
Так страсть не ранит сердце никогда.

Однако судно или вихрь пройдёт, --
И вновь, как встарь, гладка поверхность вод,

А если сердце треснет пополам,
Уж не поможет никакой бальзам.

                (пер. Н. Чуковского)

                И ещё одно стихотворение Шандора Петёфи 1842-го года (именно оно и было впервые подписано «Шандор Петёфи»).

                На родине.

Степная даль в пшенице золотой,
Где марево колдует в летний зной
Игрой туманных, призрачных картин!
Вглядись в меня! Узнала? Я -- твой сын!

Когда-то из-под этих тополей
Смотрел я на летевших журавлей.
В полёте строясь римской цифрой пять,
Они на юг летели зимовать.

В то утро покидал я отчий дом,
Слова прощанья лепеча с трудом,
И вихрь унёс с обрывками речей
Благословенье матери моей.

Рождались годы, время шло вперёд,
И так же умирал за годом год.
В телеге переменчивых удач
Я целый свет успел объехать вскачь.

Крутая школа жизни – божий свет,
Он по’том пролитым моим согрет.
Я исходил его, и путь тернист
И, как в пустыне, гол и каменист.

Я это знаю, как никто другой.
Как смерть, недаром горек опыт мой.
Полынной мутью из его ковша
Давным-давно пропитана душа.

Но все печали, всякая напасть,
Вся боль тех лет теперь должны пропасть.
Сюда приехал я, чтоб без следа
Их смыть слезами счастья навсегда.

О, где ещё земля так хороша?
Здесь мать кормила грудью малыша,
И только на родимой стороне
Смеётся, словно сыну, солнце мне.

                (пер. Б. Пастернака.)

                Эти два стихотворения, которые вы сейчас – одно за другим – прочитали, -- написаны 19-летним поэтом. Начало литературного пути Шандора Петёфи…
                Вот что Петёфи писал в письме от 2 ноября 1842-го г. (как раз о лишениях и первом своём поэтическом успехе пишет он):
                « …Меня  страшно  преследует судьба. Я стою перед ужасной пропастью, которую мне надо перешагнуть, и от этого шага, быть может, разорвутся два сердца (моих родителей).  И всё-таки  я не могу поступить иначе. Суди сам, мой друг! (поэт пишет Лайошу Себерени, который в прошлом его соученик, а в будущем – его гонитель; но сейчас Петёфи, по-видимому, считает его своим другом – В. К). Вот что Петёфи пишет дальше: Я должен стать актёром, иначе мне нет никакого спасения: родители не в силах мне помогать, а в Папе (городок, где юный поэт жил в это время – В. К.) нет ни малейшей возможности раздобыть несчастные гроши, нужные для поддержания жизни. И вот я уже в третий раз становлюсь актёром! Поглядим, что принесёт рок.  Нужно ли говорить, что я ищу не только хлеба насущного, -- ведь я мог бы, нанявшись кучером или батраком, иметь более верный кусок хлеба; я выше стремлюсь, и эта цель никогда не померкнет перед моими глазами. Артист и поэт! Вот, друг мой, что воодушевляет меня. Но ведь уже давно решено, что я не буду заурядным человеком: Либо Цезарь, либо ничто. (Петёфи эту фразу написал по-латыни – В. К.). Не смейся, друг мой, если я говорю глупости.
                Не знаю, слышал ли ты, что в прошлом году я в Папе получил за балладу одну из премий кружка самообразования; кроме того, похвалили и другую мою балладу, а также два лирических стихотворения (больше я и не представлял). Для отставного школяра и этого довольно!» 
                Начало литературного пути, и – лишения, которые юный поэт познал с 16 лет. И несколько последующих лет – самая горькая нужда была спутницей этого Гениального человека, чьё Имя и Творчество могли бы украсить литературу любой страны мира.
                Зиму 1843-го года в Дебрецене (небольшой город в Венгрии) 20-летний поэт провёл в нетопленной комнате, дрожа от стужи. << Я дошёл до крайней степени отчаяния, -- вспоминал он о тех тяжелейших для него временах, -- и тогда я набрался храбрости и пошёл к одному из самых великих людей Венгрии, как игрок ставит на карту последние деньги, решив: жизнь или смерть.     (без промежутка)
 Этот великий муж прочёл мои стихи, отозвался о них восторженно, и по его рекомендации они были изданы «Кружком»; я вдруг обрёл деньги и имя >>. «Этот поворот судьбы, да и рассказ о нём поэта… похожи на сказку», -- замечает Пал Панди). «Один из самых великих людей Венгрии», -- по словам Петёфи, -- был Михай Вёрёшмарти, крупнейший венгерский поэт того времени, живой классик, а «Кружок», напечатавший стихотворения юного поэта – «Национальный кружок», объединявший  прогрессивных деятелей страны.    
                Так, словно по мановению волшебной палочки, изменилась жизнь Петёфи: его стихи привлекают всеобщее внимание, растёт число друзей, но также и врагов. 
                Но вернёмся в то время, когда Шандор Петёфи был почти нищим – во время до Его признания.
                После того как Петёфи уволили из армии по болезни (тот период был одним из тяжелейших в жизни Петёфи, я думаю, трудно было даже выжить, но Он выжил) начинаются Его скитания по стране, благодаря которым Поэт хорошо узнал родную Венгрию, венгерский народ.
                Но Он ещё пробует свои силы на актёрском поприще. В конце марта 1843 года Поэт покинул труппу Сабо, где какое-то время подвизался в качестве актёра и отправился в Пешт, где встретился с поэтами Вайдой и Вёрёшмарти. Из Пешта Он поехал к друзьям в город Папу и в мае направился в Пожонь, надеясь   поступить там в театральную труппу. Но директор не принял Петёфи, и он вынужден был заняться  перепиской «Ведомостей сейма». << И вот я весь день переписываю «Ведомости сейма»… -- писал Он поэту Байзе, -- а оплата так ничтожна, что только и хватает на хлеб насущный. К тому же глаза мои слабеют и грудь побаливает, а при столь сухих занятиях и муза меня обходит. При таких обстоятельствах я с удовольствием покинул бы Пожонь и стал искать актёрскую труппу, которая приняла бы меня… но в моём положении это невозможно: я нищий!>> В этом же письме Петёфи послал несколько стихотворений для журнала «Атенеум», в том числе и «Издалёка», о котором написал вот что: «Достопочтенный господин редактор, в стихотворении «Издалёка» я последовал вашему совету написать народную песню метрическим стихом – и вряд ли достиг успеха».
                Итак, стихотворение Шандора Петёфи «Издалёка».

Скромный домик, домик у Дуная…
Я о нём мечтаю, вспоминаю,
Что ни ночь, мне домик этот снится, --
И в слезах, в слезах мои ресницы!

Там и жить бы до скончанья века,
Но мечты уносят человека,
Будто крылья сокола, высоко…
Домик мой и мать моя –далёко!

Матушку целуя на прощанье,
Я зажёг в груди у ней страданье.
Не могла залить мучений пламя
Ледяными росами – слезами.

Если б сил у матушки хватило,
Так она б меня не отпустила,
Да и сам бы я решил  остаться,
Если б мог в грядущем разобраться.

Манит жизнь в лучах звезды рассветной.
Будто сад волшебный, сад заветный.
И поймёшь уже гораздо позже –
Жизнь на дебри дикие похожа!

Озарён я был надежды светом…
Да уж что там толковать об этом, --
Странствуя по жизненной дороге,
О шипы я окровавил ноги.

Вы, друзья, на родину спешите.
Матушку мою вы навестите!
Не пройдите мимо, повидайте,
От меня поклон ей передайте.

Ей скажите: пусть она не плачет,
Сыну, мол, сопутствует удача…
…Знала б, как мои страданья тяжки,
Сердце бы разбилось у бедняжки.

                (пер. Л. Мартынова)

                Но вернёмся к актёрству будущего Великого Поэта. Среди Его статей есть статья «Национальный театр». Конечно, это написано большим Писателем, но, я думаю, Он не написал бы такое, если б не был какое-то время актёром. Вот эта статья:
Кстати, я предварю статью двумя маленькими комментариями:
пьеса «Ричард III” – одна из исторических хроник Вильяма Шекспира; Габор Эгреши – выдающийся венгерский актёр XIX в. Из этой статьи можно узнать и отношение Петёфи к Шекспиру: он ведь какое-то время переводил произведения Великого английского Поэта и Драматурга!!

                << 13 февраля. Бенефис Габора Эгреши. «Ричард III» Шекспира.
                Я не знаю душевного свойства ничтожнее себялюбия, а есть ли на свете народ себялюбивее и, следовательно, ничтожнее англичан? Этот народ не признаёт ни бога, ни человека, он почитает только собственный карман. И карман его – это ось, на которой вращается Земля и даже вся Вселенная. Этот народ – живое воплощение таблицы умножения, воплощение изначального прозаизма… и подумать только, ведь ему принадлежат величайшие поэты, ему принадлежит  Шекспир.  Кто вершит делами мира? Какой-нибудь обезумевший рок или неисповедимое в своей мудрости провидение? Кто бы ни был этот мастер, но мне, человеку со слабым зрением, не могущему прозреть ни морскую глубину, ни глубину мистерий, управляющих миром, мне, способному различить в лучшем случае лишь что-то  на несколько футов под водой, -- мне, скажу я, очень досадно, что именно этот народ признаёт своим достоянием Шекспира. Так как я венгерец, то мне хотелось бы, чтобы он был венгерцем; но раз уж он не венгерец, то пусть был бы лучше французом. Да, французом, и никем иным! Другой народ не достоин Шекспира!
                Вы тщетно чешете языки, тщетно судачите о французах, -- они при всех своих недостатках достойнее любви и уважения, чем любая нация при всех своих достоинствах. Это относится особенно к вам, немцы! Скажу вам только одно: представ перед ликом господним, французы будут милее даже в своём будничном платье, чем вы в блестящем праздничном одеянии, ибо они действовали и действуют, и если даже не действуют, то всё равно их сердца бьются во имя блага человечества. А вы ищете только собственное благо, и подчас даже этого нет. [Честь сынам Франции!»] (у Петёфи эта фраза – по-французски – В. К.), -- говорит Беранже, и вслед за ним повторяет каждый честный человек.
                Но о чём, бишь, я начал? Да, о Шекспире.
                Шекспир! Превратись это имя в гору – она будет выше Гималаев; в море превратись это имя – и будет оно глубже и шире Атлантического океана; превратись это имя в звезду – и засияет она  ярче солнца. Быть может, в давние времена природа отдала  какой-то великий дух в рост, а проценты ежегодно прибавляла к капиталу, и вот в течение тысячелетий накопилась так несметная сумма, что небо под её тяжестью рухнуло, и этот  невиданный духовный клад упал в Стетфорд, в английский город, в домишко торговца шерстью, как раз в тот миг, когда у этого смиренного малого родился сын по имени Вильям, сразу вдохнувший в себя то, что упало на него с небес.  Можно сказать ещё многое, что покажется смешным преувеличением, хотя это далеко не так.  Шекспир один составляет половину всего сущего! До него мир был несовершенен, и когда бог его сотворил, то сказал: «Вот, люди, если вы до сих пор сомневались в моём существовании, больше не сомневайтесь ни в моём существовании, ни в моём величии!»  Ни до, ни после него – будь то птица или человеческий дух – не взлетал никто так высоко, как Шекспир. Он поднял жемчужины, таившиеся в глубине сердец, он с исполинского дерева воображения сорвал самые недосягаемые цветы! Он разграбил все красоты природы. Только то, что захотелось ему оставить, или то, что он не считал для себя достойным, берём мы теперь!  Нет порыва страсти, нет характера, которых он не воплотил бы, и в таких красках, какие не потеряют своей свежести и не поблекнут никогда! Ему досталась в наследство та кисть, которой мировой дух сделал землю яркоцветной, звёзды сверкающими, небо синим, чтоб и через тысячи лет они оставались столь же прекрасными, какими были тысячелетия назад.
                «Ричард III», в целом, не принадлежит к самым замечательным творениям Шекспира, по сравнению с другими он односторонен и сух… в каждом действии, почти в каждом явлении, проклятие и смерть… Фабула не так интересна, как, скажем, в «Ромео и Джульетте», и нет в нём таких страстей, как в «Отелло» и в «Лире», но по изображению характеров это произведение – одно из самых поразительных и стоит в одном ряду с Кориоланом и Фальстафом.
                Ричард III – лоза, отягощённая злодениями. Он не колеблется и не опускается постепенно; не случайно попадает он на дурной путь, а сразу решается стать негодяем, и делает это так хладнокровно, как другой, скажем, надевает или снимает пальто. Цель его – власть, и для него неважно, каков путь, ведущий к ней, он видит только цель и к ней идёт так жизнерадостно, так весело, будто шагает не по трупам, а по благоухающим цветам. Это веселье , эта жизнерадостность, этот юмор страшнее нахмуренных бровей, искромечущих глаз, скрежета зубовного. Это – улыбка моря, которое, тихо зыблясь, играет с солнечными лучами, меж тем как по нему блуждают обломки разбитых кораблей. Но в пьесе есть одна сцена, великолепнее и смелее которой не найдёшь даже у самого Шекспира; другой взяться за написание такой сцены мог бы только с отчаяния или в припадке безумия; только при безграничной, всемогущей силе Шекспира оказалось это возможным. Я имею в виду сцену у гроба  в первом действии.
                Супруга провожает мёртвого мужа к могиле. Ричард останавливает траурную процессию и тут же обручается с вдовой. Ричард – неуклюж, хром, горбат, уродлив лицом; Ричард – убийца этого человека, и всё-таки он добился того, что вдова ещё не похороненного мужа обручилась с ним. Та самая женщина, которая только что была в отчаянии от смерти мужа, которая знает, что мужа её убил Ричард, которая призывает все проклятия на голову убийцы и хочет даже заколоть его. Ричард протягивает ей собственный кинжал, говоря: «Убей меня!» Женщина заносит кинжал. Ричард её подбадривает: «Убей меня. Я убил твоего мужа…» Женщина сейчас заколет его. «Убей меня, -- говорит Ричард, -- я убил твоего мужа потому, что ты красива и я тебя люблю!» Кинжал падает из рук женщины, и она принимает кольцо от Ричарда. Равной этой поразительной сцене не существует. Сам Шекспир написал её, вероятно, в состоянии опьянения, с трезвой головой даже он не посмел бы за неё взяться. 
                Габор Эгреши создал такой образ Ричарда III, какой мы ждали от него, какой мы могли ждать только от него. Нет нужды определять место Эгреши среди венгерских актёров, -- это хоть и не сразу, но, слава богу, определила сама публика, и не стоит говорить о нескольких проходимцах, которые до сих пор не признают за ним первенства. Они похожи на людей, отставших от обращённой в бегство армии. Бегут, расстреливают  свои патроны и не для того, чтобы попасть в неприятеля, а для того, чтобы, освободившись от лишней тяжести, ещё легче было бежать.
                Я скажу, какая разница между Эгреши и другими нашими первоклассными актёрами: все они превосходны, или [на мой взгляд] (у Петёфи эта фраза – по латыни – В. К.), превосходны каждый в своём роде, а Эгреши создал непревзойдённое и прекрасное во всех родах. Мерой величия в искусстве так же, как и в поэзии, является многогранность. Потому-то в драме Шекспир величественней Мольера, и в лирике Вёрёшмарти значительнее Виктора Гюго, потому-то Эгреши и превосходит в актёрском искусстве всех своих товарищей. Каждый из них представляет собой отдельный инструмент, а он являет собой целый оркестр.
                Ричард III – один из самых удачных, незабвенных образов, созданных Габором Эгреши. Уже одно лицо его следовало бы изваять из мрамора, чтобы запечатлеть на веки веков. Это страшное лицо с крохотными, ухмыляющимися глазками, большим жадным ртом. Глаза эти манят человека, словно заколдованные цветы, и рот заглатывает его потом, как бездонный омут. А взгляд – взгляд удава; он до тех пор улещает птичку, покуда та сама не влетает в его змеиную пасть. Явись тебе такое лицо во сне – проснувшись, ты ощутишь, что вся  кровь в тебе застыла. И это только от одного лица, одной безмолвной улыбки. А что за нечеловеческие звуки издаёт Эгреши, когда смеётся: кажется, будто ржавая дверь скрипит или тигр прочищает свою глотку, которая пересохла и жаждет крови. Говорит он отрывисто, резко, точно каждое слово выбрасывает по отдельности, точно остриями игл плюёт в глаза собеседника.
                Меня больше всего занимало, как удастся Эгреши та сцена в последнем акте, когда Ричард пробуждается после появления духов ; я боялся, что Эгреши начнёт кричать в этом монологе и таким образом, хотя это и будет несправедливо, сорвёт дешёвые аплодисменты публики. Но опасения мои оказались напрасными, тем более, что Эгреши вообще не имеет привычки приносить искусство в жертву рукоплесканиям. Вскочив с кровати, он упал, прополз несколько шагов, схватился за стул, будто это было живое существо, способное защитить его. И так, почти лёжа, произнёс он, вернее прошептал, монолог, -- дыхание его при этом то и дело прерывалось. Как отрадно было видеть впавшим в отчаяние, растерзанным, валяющимся на полу, дрожащим и жалким, точно раздавленная змея, этого чудовищного негодяя, попиравшего прежде чужие головы. И тем более было поразительно, когда уже на грани отчаяния удалось ему возвыситься и решиться лететь в битву. «Если жизнь его была столь отвратительна, так пусть хоть смерть будет героической и примиряющей», -- так задумал Шекспир и так передал это Габор Эгреши.
                Что касается сбора, он был таковым, что ни Петрик, ни Ресслер не могли бы пожелать себе большего даже в свой бенефис.  Народу было немного, но это была избранная публика. Ничего не поделаешь, Шекспир требует культуры, и притом не салонной. Будем ли мы благодарить Эгреши за то, что, зная все эти обстоятельства, он снова избрал для своего бенефиса шекспировскую пьесу? И удовольствуется ли и сам Эгреши только одной благодарностью от имени поэзии, искусства, какой бы горячей она ни была? Впрочем, хватит об этом, так оно будет лучше! Мы уже и без того достаточно говорили ему: «Вот тебе кукиш, что хочешь, то и купишь». Но ведь за все слова благодарности, произнесённые в мире, нельзя купить даже ремня для брюк, на котором можно было бы повеситься в минуту отчаяния. >>.      

                О том, какую огромную Роль сыграл Михай Вёрёшмарти в жизни своего младшего со –Брата по поэзии, как он помог Шандору Петёфи, я уже говорил. В конце 1943-го – и почти до конца  1944-го г. (это примерно – точно я не могу сказать) – один из относительно благополучных периодов Шандора Петёфи. – с 1 июля1844 года  Он становится заместителем редактора либерального журнала «Пешти диватлап» («Пештского модного журнала» -- так назывались  иллюстрированные литературные журналы, включавшие также и раздел мод); но уже к концу года, стремясь к духовной независимости уходит из журнала, чтобы целиком – безраздельно! – посвятить себя поэзии и жить литературным трудом. «В условиях феодальной Венгрии, -- замечает Пал Панди, -- это было дерзкое решение… Но в любом литературном окружении Петефи  становился центром, вернее, можно сказать, что центр литературной жизни перемещался туда, где Петефи.»
              И уже в 1844-м году  литературное общество «Национальный круг» решило издать стихи Петёфи и поручило отобрать произведения писателям Михаю Вёрёшмарти, Шандору Вахоту и Эдэ Сиглигэти. В связи с этим  Петёфи писал своему близкому другу Беле Таркани: <<…и они, друг мой, изъяли штук пятнадцать, большей частью вакхические песни. Подумать только, они хотели выкинуть и «Размышление человека, страдающего от жажды», но уж этого я не допустил >>. О вакхических песнях  Шандора Петёфи интересно размышляет Агнесса Кун: << …любопытно отметить, что сам он (Петёфи – В. К.) пил очень мало, о чём свидетельствует ряд его современников. Так, например, писатель Мор Йокаи, который был долгое время дружен с Петефи, рассказывал: «Тот,кто читает его вакхические песни, может подумать, что Петефи был заправским пьяницей. Таким я не знал его никогда… он сочинял только стихи о вине». Поэт Янош Вайда писал об этом следующее: «Обвинение его в грубости и вульгарности столько же соответствовало действительности, сколько и слухи относительно его пристрастия к вину. Лично я, хотя и видел его несколько лет подряд почти ежедневно, никогда не замечал в нём даже малейших признаков хмеля.» >>.
        Итак, уже упомянутое (и видимо дорогое Петёфи), стихотворение «Размышление человека, страдающего от жажды» (январь – февраль 1844 г.):

В голове раскаты грома!
Всё в кабак я снёс из дома.
Ну и пусть –
И без этого напьюсь!

Рот мой сух, как дно колодца,
Где вода не остаётся.
Он в огне,
И спасенье лишь в вине.

Вот бы хлынул вдруг из тучи
Винный дождь! Чего бы лучше!
До чего ж
Винный дождичек хорош!

Виноградником владел я –
Надоело это дело:
Весь доход
Вылил в глотку через рот.

А меня корчмарша знает
И давно не уважает –
Всё стыдит:
Мол, закрыт тебе кредит!

Полно! Вот что вам скажу я:
Я не беден. Заложу я
Наконец
Жёнушки моей чепец!

Но ведь жёнушка в могиле!
Вместе с ней похоронили
Чепчик тот!
Он давно в гробу гниёт!

О, зачем же, дорогая,
О тебе я вспоминаю?
Вспомню я –
Слёзы льются в три ручья!

Боже праведный! Нельзя ли
Сделать так, чтоб слёзы стали
Вдруг вином?
Я б утешился на том!

                (пер. Л. Мартынова)