Высота 2248. Глава 18

Глава 18. Не верь, не бойся, не проси

     Пройдя про коридорам больше десятка решётчатых дверей, я оказался в допросной. Стол и два стула по обе стороны от него. За столом, разложив бумаги, сидел мой ненавистный тёзка — капитан Николаев. Здороваться я с ним не стал. И как здороваться, если этот… Короче, вешать на другого человека чужие преступления, мягко говоря, нехорошо. А точнее — подло.

     По СИЗО ходили слухи, что военные прокуратуры всех округов Советского Союза старались закрыть уголовные дела любым способом. Даже таким незаконным способом. Все спешили прогнуться перед Правительством и Верховным Советом хорошими показателями по раскрываемости и наказанию военнослужащих. Из каждой воинской части в дисциплинарные батальоны уходили сотни солдат ежемесячно. За первые три месяца действия этого постановления количество «висяков» снизилось на 33%. Значит, кто-то сел за чужие преступления. Поэтому ничего хорошего от встречи с дознавателем я не ждал.

     — Проходите, садитесь.

     Я уселся на стул напротив и стал в упор смотреть на дознавателя. Тот раскладывал бумаги на столе и шевелил губами. Видимо, придумывал с чего начать. А дело моё почему-то заметно потолстело.

     — Итак, — начал дознаватель — Не смотря на то, что вы не хотите сотрудничать со следствием…
     — Извините! — перебил я дознавателя — Со следствием сотрудничать я готов. Но брать на себя то, чего я не совершал — увольте!
     — Но есть факты, свидетельствующие о том…
     — Эти факты сфабрикованы! Моя статья 242. И никакой больше! Белыми нитками шьёте дело, товарищ капитан!
     — Ишь, ты! Уже уголовных словечек здесь нахватались!
     — Если бы не вы, то я уже был бы давно в дисбате.
     — Голословные обвинения! — капитан повысил голос, опешив от моей наглости — Есть свидетельские показания о соучастии в преступлении. Пять человек свидетельствуют против вас! А вы отпираетесь, и не хотите признавать свою вину.

     Говоря это, капитан Николаев махал стопкой листов, исписанных разным почерком перед моим лицом.

     — Тогда я хочу ознакомиться с этими, так называемыми, свидетельскими показаниями. Заодно и узнаю, что и с кем я воровал. — парировал я — С кем бухал и дезертировал из части. Не было такого! Ни хрена не было!
     — Читайте, — капитан Николаев положил передо мной стопку свидетельских показаний.

     Бегло пробежав по строчкам, я разложил эти показания на две стопки. В первой, более тонкой, показания по моему реальному делу. Во второй — то, что меня никаким боком не касалось. Николаев молча наблюдал за моими действиями и нервно щёлкал автоматической шариковой ручкой.

     С показаниями сослуживцев было всё более или менее нормально. Большинство из ребят писали, что слышали мат и оскорбления в мой адрес со стороны прапорщика Любанько. Никто, к сожалению, чётко не мог описать момент нанесения мной удара. И не удар это был, а взмах рукой. Не видел никто. Таким образом, ребята были на моей стороне.

     Показания самого Любанько — просто триллер. Получалось так, что он, будучи трезвым как стёклышко, подошёл к моей кровати и просто спросил у дневального, находящегося рядом, почему я сплю в дневное время. В ответ на это, я соскочил с кровати и нанёс три удара по корпусу и один в челюсть. Почувствовав боль, он упал на пол и потерял сознание. Очнулся только в медсанчасти.

     Ну и дела!!! Читая этот шедевр, я откровенно смеялся, покачивая головой. А Николаев всё шевелил губами и заметно нервничал.

     Чтение второй стопки по делу «о краже государственного имущества, спекуляции и самовольной отлучке из части» вызвало учащённое сердцебиение от гнева на несправедливые обвинения. Показания явно были написаны под диктовку. Ну, не может узбек написать юридически грамотный текст! Да ещё без единой ошибки. Не может «соучастник» преступления из мотострелкового полка ехать на угнанном самосвале через весь город. Для того, чтобы погрузить украденное имущество и увезти его по месту назначения. А потом мы продали это имущество гражданским, закатили в пригород Якутска на квартиру. Там три дня кутили, обмывая успешную кражу. После этого стали дебоширить, устроили драку с гражданскими. Вызванный наряд полиции передал нас из рук в руки представителям комендатуры. Причём, вся наша преступная группировка из пяти человек была из разных частей. Мы никогда не были знакомы, нигде не пересекались, и даже земляками друг другу не были. Зацепиться не за что. Бред сивой кобылы!

     — И, вы думаете, что суд в это поверит? — отложив бумаги, спросил я капитана, улыбаясь — От этой части моего уголовного дела я отказываюсь. Подписывать ничего не буду. Показания прапорщика Любанько считаю клеветой и измышлениями.

     А про себя думаю: «Ого! Откуда в моей голове взялись эти слова? Сказал, как отбрил!»

     — Но есть же свидетельские показания! В ваших же интересах написать чистосердечное признание, — раздражённо сказал дознаватель — Это пойдёт вам на пользу. Смягчите наказание и отделаетесь дисбатом. А так вам грозит срок от пяти до двенадцати лет в колонии строгого режима. Как вы не понимаете, что своим отказом вы только усугубляете вину и отягощаете приговор?!
     — Товарищ капитан, ну я же не дурак! У меня было много времени для того, чтобы осмыслить происходящее. Я прекрасно понимаю, что вы тоже человек подневольный. Вам поставили задачу — закрыть это дело в кратчайшие сроки. Я же читаю газеты, знаком с этим постановлением. Разве правильно устраивать соцсоревнование по закрытию дел и посадке солдат в дисбаты и тюрьмы?! Ну, не при Сталине живём, в конце концов!

     Такой прыти Николаев от меня не ожидал. Он просто побагровел от злости. Завязывая папку с моим делом, он даже оторвал одну из ленточек.

     — Не хочешь по хорошему, будет по плохому, — стукнув кулаком по столу, прошипел Николаев — Допрос окончен. Конвойный!!!

     В допросную вошёл дюжий дубак. Дознаватель, подойдя к нему вплотную, стал что-то говорить шёпотом. Тот кивал головой, а потом сказал: «Ну, это мы организуем. А по второму вопросу — к заместителю по режиму». Чую — запахло жареным… Николаев вышел из допросной, а мне скомандовали: «Руки за спину! На выход! Лицом к стене!»

     Надзиратель повёл меня в другую сторону по длинному коридору первого этажа. Совсем не в сторону лестницы. Затем мы повернули налево и оказались в полутёмном квадратном помещении. На каждой из трёх стен было по три двери, на дверях таблички: «Карцер №1», «Карцер №2» и далее. Всего девять… Опаньки!

     — Лицом к стене! — скомандовал дубак у карцера №3 и открыл дверь — Вперёд!
     — За что меня? За несговорчивость?
     — За нарушение режима содержания.
     — Так я же ничего не нарушал!

     Надзиратель подтолкнул меня в спину в холодное чрево карцера и закрыл за мной дверь.

     — Надолго хоть? Ну, скажите, пожалуйста! — крикнул я сквозь дверь.
     — На трое суток, — милостиво ответил надзиратель — Хлеб-вода через день. Шконку отстегнут перед отбоем. Лежать на полу запрещено.

     Утром по радио объявили, что температура воздуха в Якутске днём составит -33 градуса, а ночью понизится до -38. А в карцере было около +8. Какой там на полу лежать? Часа через полтора я понял, что замерзают уши и пальцы на руках. Начал ходить по карцеру взад-вперёд, вращая руками. Изо рта исходил пар. Где-то под потолком, на высоте четырёх метров в жестяном кармане чуть тлела синяя лампочка. А рядом на стенах блестел самый настоящий иней. Вот так попал!

     До отбоя оставалось часа три. Проплясал я их в ожидании молчаливого дубака, который отстегнул шконку от стены и ушёл. Тощий матрас, тощая подушка, тонкое одеяло. Всё очень грязное и дурно пахнущее. Я снял ботинки, закутался под одеяло и стал дышать, надеясь согреться. Как уснул, даже не заметил.

     Проснулся от громко рявкнувшей сирены. Открылась дверь, дубак поставил на стол кружку воды и положил треть буханки чёрного хлеба. Это вся пайка до послезавтра. Пристегнув шконку, спросил: «Жалобы есть?» Я просто промолчал.

     Весь день я пытался хоть как-то согреться. Получалось плохо. От длительного нахождения на ногах появилось ощущение, что ноги в ботинках распухают. Повторяя фразу из известного фильма: «Надо меньше пить!», я скакал по карцеру туда-сюда. День этот был просто бесконечным. Тишина стояла гробовая. И это очень давило на психику.

     Наконец-то, отбой! Кошмарный сон и непреодолимое желание скорейшего завершения этой пытки. Снова подъём. Впереди ждал голодный день. Надзиратель принёс только кружку воды. А хлебушка у меня немного осталось. Периодически я отщипывал по небольшому кусочку и долго-долго жевал. Как такового, чувства голода не было. Был всепоглощающий холод. А ноги, правда, стали распухать. Лёг на ледяной пол и задрал их вверх. Вроде, кровь стала оттекать, и становилось немного легче. Но больше двух-трёх минут на полу лежать было невозможно. Чувствовал себя как голый на льду.

     «Интересно, а как будет засчитан срок? Первые полдня за день идут? — думал я, расхаживая по карцеру — Или строго по часам? От и до».
     От этих размышлений отвлёк тройной поворот ключа в двери. В глаза ударил свет. Силуэт надзирателя промолвил: «На выход! Кум сократил срок!»
     Отстукивая зубами морзянку, я взлетел по ступенькам вверх и оказался в тёплом, светлом коридоре. «Господи! Как мало человеку нужно для счастья!» — пронеслось в голове.

     Надзиратель снова повёл меня по коридору сквозь многочисленные решётки. Вот и лестница. Скорее бы на третий этаж и под одеяло. Но мы остановились возле лестницы. На скамье я увидел свёрнутый матрас. На нём стояла моя сумка.

     — Бери шмотьё, — скомандовал дубак.
     — Меня что, в другую камеру переводят?
     — Молчать! Вперёд!

     На втором этаже мы остановились у камеры №228. Дверь открылась, и я увидел, что камера эта вдвое меньше прежней. На двенадцать человек. Сидельцев в ней было шестеро. Половина шконок свободные. Я смело шагнул через порог и поздоровался:

     — Вечер в хату! Или день? Или утро? Не знаю, братва. Я из карцера.
     — Ну, заезжай, коль не шутишь...

     Сидя на скамье, меня сверлил глазами парень лет тридцати. Волнистые русые волосы, серые глаза, едва различимый монголоидный разрез глаз.
     «На сахаляра не похож. Те темноглазые. Кто он? И почему первый спросил? Наверное, этой хатой управляет. Такой молодой?» — думал я.

     — Не до шуток, — отвечаю.
     — Меня Иваном зовут. Погоняло «Эвенк». Ну, в принципе, эвенк я и по роду-племени. А ты, наверное, гадал — из какого народа я?
     — Саня. По масти «мужик». Статья 242.
     — Дааа.., — протянул Иван — Неразговорчивый ты мужик, Саня. Ты не очкуй, у нас тут все ребята нормальные. Беспредельщиков не держим. Занимай дальнюю нижнюю.
     — Погоди, Иван. Надо на вошек осмотреться. Мало ли, чего с карцера приволок…
     — Вот это правильно.

     Я присел на скамейку и, как учили, тщательно осмотрелся сам и проверил всю одежду на себе. На всякий случай и сумку перебрал. Всё чисто. Оказаться на параше из-за невнимательности — та ещё перспектива. Всё это время приглядывался к сокамерникам. Вроде, глаза не злые. А там, кто его знает? Возрастной контингент — от 18 до 30 лет. Все молодые. В случае чего, дать отпор будет сложно. Придётся биться насмерть. Была, не была!

     Закончив осмотр, вытащил из сумки три пачки сигарет, полпачки чая, сахар-рафинад.

     — Это грев на хату. Больше ничего нет. С воли тоже не занесут.
     — Благодарствую, — сказал Иван — Чифиришь?

     Я отрицательно мотнул головой и улёгся на шконку. Свесившись сверху, на меня таращился белёсый сосед. Смотрю на него в упор. Он на меня. Провоцирует?

     — Чего хотел? — спрашиваю.
     — Нисево, — ответил он шепеляво — Интэретно протта.
     — Не обращай внимания, — сказал сосед по нижней шконке напротив — Это Петька. Наш дурачок. Он безобидный. Но страшно любопытный. Дай ему сахарку, он и отстанет.

     Я поднялся, достал из коробки шесть кусков рафинада и подал Петьке. Он закивал головой, отвернулся к стенке и захрустел сахарком. «Как лошадь», — подумал я.

     Через некоторое время подоспел обед. Открылась «кормушка» и народ потянулся к двери. Кто-то из ребят крикнул в это окошко:

     — Алё, баландёр! К нам новый пассажир заехал. Ещё пайку давай.
     — Пайку дам. А хлеб только завтра.
     — Погоди-ка! — окликнул я — Сейчас хлеба возьму.

     Я неумело открыл пачку сигарет, отсчитал 10 штук и протянул баландёру. Тот, озираясь, сунул курево в карман и подал мне три четверти чёрного хлеба. Вот такой взаимовыгодный обмен.

     Сели обедать. Картофельный суп с костями. Картошка в супе сладкая и мылкая. Подмороженная. На второе рис с подливкой. Кушаем, беседуем, знакомимся. Публика разношёрстная. Квартирные кражи, хулиганство, угон, нанесение телесных повреждений. Молодёжь с бурлящей кровью. Все за столом, а Петька у себя на верней шконке.

     — Иван, за трёхсотую хату ничего не слыхал?
     — Раскидали всех после того, как шнырь там повесился. А что?
     — Так я из этой хаты на допрос, а потом прямиком в карцер. За какое-то нарушение режима.
     — Да им похер за что. Видимо, твой следак кума за тебя попросил. Чтобы сломался и посговорчивее был.
     — Не дождётся.
     — А ты не радуйся, — посуровел Иван — Знаешь, куда ты попал? В пресс-хату.
     — Объясни…

     Иван, улыбаясь уголком рта, смотрел на меня в упор и молчал. Взгляда я не отвёл, стараясь придать себе уверенности, хотя чувствовал что-то неладное. Смотрящий выдохнул, отвёл взгляд и продолжил:

     — Видишь ли, у обитателей этой хаты, — он красноречиво повёл рукой — есть возможность скостить себе срок. И все они этого очень-очень хотят. Так, братва?

     Мужики за столом одобрительно загудели.

     — Так вот… Тебя, солдат, из карцера специально к нам заслали. Для того, чтобы мы тебя хорошенечко обработали, — смотрящий слегка ударил себя кулаком в ладонь — И, соответственно, сделался более покладистым и сговорчивым. Лично я этого не хочу. Мне за превышение самообороны больше трояка не дадут. Причём, треть срока я здесь, на тюрьме, оттарабанил. На этап не тороплюсь. Мне и здесь неплохо. Но за местных жителей сказать ничего не могу. И остановить их тоже не могу. В принципе могу, но…

     Слушая это, я напрягся. Ложку в руке перевернул ручкой вперёд. Ноги поставил так. чтобы, спружинив, мгновенно встать и покинуть неудобное пространство между столом и скамьёй. Справа от стола, под окном было место для манёвра 2х2 метра. Пространство ограниченное, но за жизнь побороться можно. Лишь бы заточку под рёбра не загнали со спины.

     — Знаешь, а я не боюсь.
     — Правда, не боишься? — ухмыльнулся смотрящий.
     — Не боюсь. Убьёте — будет на вашей совести. Срок не скостят, а добавят. Попробуйте... Зубами загрызу любого.

     Чувствую, как кровь приливает к лицу. Я встал и вышел из-за стола. Ложка и шлёмка (миска) в руках. Смотрю на сокамерников, а они на меня. Через некоторое время они дико заржали, обсуждая между собой мою неожиданную борзоту и, в принципе, правильное поведение.

— Ладно. Чего соскочил? Присаживайся. Думаю, что никто тебя здесь не тронет.

Это «думаю», сказанное смотрящим ничего не обещало. «Не верь, не бойся, не проси». Здесь только так. И никак иначе. Я понимал, что нужно было постоянно быть настороже и ждать любого подвоха. Всё могло произойти днём и, что хуже всего, ночью. Во время сна. А спать после карцера хотелось дико. Посуду у нас забрали. Порывшись в сумке, я вытащил зубную щётку. Какое-никакое, но оружие самообороны.

     — На ужин разбудите? — попросил я, завалившись на постель головой к стене и ногами к двери — Геша за меня маляву не загонял?
     — Нет, — ответил Иван — А должен?
     — Я в трёхсотую по маляве Тимохи Чёрного заехал. Геша за меня в хате подписался. На ужин не забудьте разбудить.

     Укрывшись одеялом, я лёг лицом к проходу и подумал: «Вот вам, братцы, информация к размышлению. Поможет? Не поможет? Не знаю. Но надеяться можно».