Сердце, прости

По ночам, когда город уснёт наконец,
и квартира погасит последние окна,
я услышу знакомый, упрямый процесс —
кто-то там продолжает работать негромко.

Это сердце моё — исполнительный штат,
без обеда, без отпуска и выходного.
Я ему бы давно предложила оклад,
только где взять зарплату для сердца такого?

Я ему то тревогу подкину с утра,
то к ночи припишу пустяку драматизма,
то решу, что случилась большая беда —
лишь бы повод нашёлся для нового кризиса.

А оно — ни истерик, ни глупых речей,
ни заявления: «С меня хватит, довольно!»
Только мерный порядок рабочих ночей
и безропотный стук, удивительно ровный.

Если ночь превращаю опять в бардак,
если мысли гурьбою не знают порядка,
сердце терпит мой вечный ночной кавардак —
у него на работе железная хватка.

Ему некогда думать, какой нынче день,
что за окнами — солнце, дожди или вьюга.
Я бы с этой работой давно стала тенью,
а оно не меняет ни ритма, ни круга.

Но бывает: на миг оборвётся привычный
этот стук, и квартира застынет в испуге.
И тогда я пойму, как нелепо обычно
мы считаем важнейшим совсем не друг друга.

Ни дела, ни покупки, ни планы на март,
ни победы, которым вчера были рады.
Всё теряет внезапно привычный азарт,
если сердце на миг нарушает свой лад.

И тогда я шепчу: «Ты прости меня, друг,
за тревоги мои, за бессонные ночи.
Я порой забываю: твой мерный стук —
мой единственный счётчик, безмолвный и точный.

Мы привыкли к тому, что оно заодно
с каждым нашим рассветом, тревогой и ночью.
И не думаем вовсе, что нам повезло —
ведь оно не обязано быть бессрочным.

И, пожалуй, пора мне признать наконец:
у терпенья любого бывает граница.
Столько лет этот маленький, верный жилец
принимал мои страхи, тревоги, амбиции.

И теперь, засыпая, я слышу одно:
этот стук не обязан звучать бесконечно.
Как же странно: мы ценим живое тогда,
когда вдруг понимаем его быстротечность.