Пролог

А я вдруг вижу: огоньки;
В осеннем воздухе повисли;
Над чайханою «Пюррянги»,
Увитой виноградом кислым.

Амирам Григоров

Это было не в день освобождения, тот день давно прошёл, растворился в других, став одним из многих, спустя месяц с лишним, когда дядя Дэйв уже снял комнату у старухи в Люберцах, устроившись на автобазу ночным сторожем. Он вытащил из-под брезента свою собственную «Волгу» и учился заново знакомиться с местом, узнавать родной город по частям, как узнают заново собственное тело после долгой и продолжительной болезни, осторожно, наощупь, не доверяя ни одному суставу сразу, а всем вместе, встал и пошел, в этом узнавании было что-то большее, чем само возвращение, мало ли, кто, откуда и куда уходит и приходит, что-то такое, что он не мог вербально назвать, оформить, потому и не пытался, самое страшное случилось не в бараке в отряде и не в те годы, что он отсчитывал зарубками на рукоятке самодельной наборной финки, имея всегда рядом, которые делал каждый год, потому что зарубки, это для тех, кто верит, что счёт когда-нибудь кончится в его пользу, срок конечный, цифры, а не три буквы ПЛС, самое страшное случилось, когда умерла жена.

На похороны его не пустили хотя бы на один день, чего только не сулил хозяйке отрядник и за что только не ручались местные ворЫ, да хоть вертолёт, он вернется, с того самого дня понял простую вещь, за которую двадцать лет назад его б высмеяли, свобода это ещё не жизнь, тюрем много, а жизнь одна, свободе тоже нужно заново учиться, как её носить, потому что когда у человека забирают двадцать лет разом, ему сначала возвращают не жизнь, а пустоту, и заполнять её приходится самому по кусочку, как заполняют пустой дом мебелью, купленной по случаю, не по каталогу «Quelle», который так любила люберецкая партийная верхушка в годы застоя, выписывая дорогие вещи из-за границы, обычно приходящие на адрес консульства или посольстве, в зарубежные командировки обычно ездила лишь братва, посол России в какой-то стране дон, советники-посланники его «консильери», далее по списку. Больших криминальных семей в Кремле было несколько, донецкие, сам Леонид Ильич, романовские Питер, рашидовские Ташкент, казахстанские, прибалтийские, сибирские и прочие, лубянские и военные ОПГ таможню проходили отдельно, ездили на черных «волгах».

Пустоту Дейв заполнял медленно, утром варил чай в эмалированной литровой кружке, которую купил на рынке у старухи, торговавшей посудой с рук, с одним глазом, ведьма, кружка была с отбитой эмалью на ободке и значком «Слава ВЛКСМ», ядерно потертым, и Дэйв каждый раз, поднося чифирь ко рту, чувствовал языком эту шершавую выбоину и думал, что теперь вся его жизнь состоит из таких выбоин, мелких, не смертельных, но заметных каждый день лунных кратеров бугорок-яма, будильник не заводил, воющий ублюдок для тех, кому есть куда вставать, старик никуда не топорщился, кто понял жизнь, тот не спешит, как известно.

По лагерной привычке Дядя просыпался сам всегда в одно и то же время, московское, не израильское в 05.40, как встают в бараке, потому что тело за двадцать лет само выучило распорядок, которого по свободе больше не существовало, а оно помнило, и от этого несоответствия между телом и миром у него по утрам сильно болела голова. Дейв выходил на улицу, шёл к автобазе, где его ждала тачка, ржавое железо и старик-напарник по Имени из Людей, который двадцать лет назад столько же отсидел по хулиганке в Кстово рядом с Волгой, ничего себе хулиганочка, восемь мертвяков, показаковал, сидеть сидел, но среди бакланов не выделялся, и теперь сильно гнал шофёрам, рассказывал всем, что знал звезду люберецкой ОПГ дядю Дэйва ещё по молодости, врал, Дэйв не разоблачал, пусть, напарник выглядел безобидным,  говорил с ним много, но по делу, можно было молчать, не чувствуя неловкости, это в Людях ценилось выше всего, Человек, с которым можно помолчать, говорит не надо.

За двадцать лет Дэйв забыл, что на воле таких тоже можно встречать, в то утро на работу забил, сел за руль, по ехал в «город» без цели, руки на руле держали его лучше любого психиатра на «больничке», мотор, ровно тарахтящий под капотом, был единственным существом в этом новом мире, которое не изменилось за двадцать лет и не собиралось, и от этого ровного тарахтения в груди становилось так уютно и так спокойно, как бывает только в детстве, когда лежишь на печи и слушаешь, как за окном воет злая вьюга, замерзает страничек, зная, тебя не тронут. В детстве у него была своя печь, в бараке печи не было, в бараке было железо, холод, вонь, хлев, чужие тела и стук, его помнил лучше всего, не лица, не голоса, не Имена, Жека Экибастузкий, для своих Туз, Вася Бриллиант, стучали по трубам отопления, по стенам, по полу, стучали свои своим на своих, стучали по ночам, стучали, когда надо было и правда предупредить, вас зарежут между клубом и баней, стучали, когда надо было соврать для галочки оперу, стучали просто так, чтобы услышать в ответ, ах ты, сука, двадцать лет Дэйв слышал этот стук даже во сне, хотя сам ни на кого не стучал, первые месяцы на воле просыпался от того, что где-то в соседнем доме кто-то ронял что-то на пол, теперь уже нет, тело привыкло, но не забыло. Он вёл машину от метро «Улица 1905 года» вниз мимо Центра международной торговли, смотрел на серую воду впереди на набережной, на том берегу Кутузовский проспект, на серое небо, на серые дома, но у него были не только серые мысли. Он думал о том, что цвет, кажется, тоже из прошлого, из тех времён, когда он мог позволить себе замечать его оттенки, а не только контуры, как сейчас, и от этой мысли в горле вставал сухой ком, а пальцы на баранке сжимались сами без команды, как сжимались они в бараке, бедуя нож, когда за стеной начиналась очередная проверка и надо было лежать строго неподвижно, не дышать, не думать, не быть, чтоб дневальный мимо прошел, он смотрел на воду долго, будто пытаясь вспомнить, какого она была цвета тогда, в восемьдесят девятом всего этого ещё не было. Он курил в открытое окно, слушал «Радио Ностальжи», думал о женщине, с которой познакомился на танцах в Люберцах в семьдесят девятом, и о деньгах, которые у него тогда были, 40-50 рублей в день, месячная зарплата, некоторые получали 36, метро стоило 5 копеек, и о которых он тогда ещё думал, что они его, они братские, теперь знал, деньги никогда не были его, ни деньги, ни женщина, ни машина, ни жизнь, всё это ему выдала криминальная жизнь, как выдают реквизит, и забрала, когда пьеса кончилась. 

Он и не злился, — на кого? злиться можно на человека, на братву не злятся, смотрят и молчат! —  на светофоре загорелся жёлтый, нажал на тормоз, привычка, вбитая до автоматизма, жёлтый значит сейчас будет красный, а на красный лезут только фраера и покойники, «волга» встала, в этот самый миг в задний бампер мягко, по-хозяйски, будто открывая дверь без стука, ткнулся тяжелый чёрный джип, от этого прикосновения, слишком наглого для случайного блатного, у Дэйва внутри всё свернулось в один тугой узел, потому что за двадцать лет он научился различать, где случайность, а где голимо начало большой чужой игры, случайность, когда джип тормозит и выходит вежливый человек в рубашке и галстуке, говорит, извините ради Христа, я вас не заметил, сколько я вам должен, Дядя бы его отпустил.

Игра когда джип тормозит и выходят двое, как сейчас, и никто из них не смотрит на тебя как на Человека, которому просто помяли бампер, Дэйв не оборачивался, смотрел в зеркало заднего вида, отражался чёрный капот, мрачные лица, золотые цепочки работы «бисмарк», плетения, и не торопился, торопливый в лагере покойник, который первым бежит на шум, отвечает на вопрос, лезет в драку, доходит до конца своего, такого хоронят первым, серьезные преступники медленные. Дэйв выучил это так, не мог разучиться, он не торопился ни в чём, даже когда умерла жена, он не торопился когда сидел, просто отбывал «в одну точку до звонка», торопиться некуда, начало срока, конец срока.

Из «чероки» с усиленной рамой и решетками вышли двое, молодые, откормленные, с цепочками поверх маек и крестами, перстень-печатка, на барсетке, в бейсболках и с той развязностью, что появляется у молодняка, не сидевшего, но уверенного, что тюрьма что-то из кино, а столы в людских хатах ломятся от явств, здоровый мужской коллектив, тюрьма мама. Дейв заулыбался, там, ребята, вас будет ждать не мама, а конвой и учеба, предметы уголовные, он вышел, выключив перед этим зажигание, спрятав ключ в карман, оперся рукой о крыло машины, дал себе секунду посмотреть на них так, как смотрят на необученное молодое пополнение сержанты из учебки в советской армии, без злобы, но любопытством, духи, вешайтесь, и в этом любопытстве было столько холода, что даже воздух вокруг, казалось, стал плотнее, как бывает перед грозой, когда электричество уже висит в воздухе, но ещё не ударило, а облака творожными, режь ножом. Он смотрел на крепких парней и вспоминал, как выглядели Люди в бараке, когда приходили новые, тоже откормленные на вольных харчах, тоже думали, тюрьма кино, тоже смотрели на всех так, будто они тут на минуту по делу, а не в принципе навсегда, в тюрьмы возвращаются, тюрьмы по нам скучают. В первые месяцы они были громкие и сердитые, потом становились тихими, незаметными как все, настоящая братва в зоне незаметна, пока в столовой сзади не приколят, отряд человек триста, кто ударил, кто знает, не я, тех особых, некоторых, которые не становились, хоронили. Начальству скандалы не нужны! Дэйв смотрел на этих двоих и знал, эти на воле, на воле такие иногда живут долго, правила не барачные, а другие, у кого больше денег и здоровья, силы, тот и прав, на воле сильный тот, кто знает нужных Людей, тот и главный, на зоне наоборот, отступай назад, смотр вниз, пусть все бегут вперед, поднял голову, их нет, а ты первый, прав тот, кто не торопится, тот и в шоколаде, Дэйв и не торопился. Он еще раз улыбнулся, все это прекрасно знали опера-важняки, если кто-то им сильно надоедал на своей Улице в своем Дворе, закрывали к таким, как Дядя, и привет.

— Фарту, масти, — сказал он паре из бронированного ларца, одинаковой с лица. — АУЕ! Не в падло, пацаны, — голос прозвучал ровно без нажима, как звучит голос подсудимого, обвиняемого в массой убийстве полицейских при исполнении, которому уже нечего терять, кроме своих цепей, а тем более кого-то в чем-то убеждать и кому-то что-то доказывать. — Только что откинулся! Не вписался! Бампер, считай, я вам должен. Скажите цену, завезу, скажите, куда? — Один из двоих, тот, что помоложе, поплотнее, не с такими рельефными мышцами, как второй, этакий заплывший слегка жирком бывший боксер в тяжелом весе но глазами не по годам цепкими, вгляделся в него внимательнее, чем в терпилу с разбитым бампером, у которого старая «помойка», в этом взгляде было не узнавание случайного прохожего, а видение Человека, чьё Имя он слышал где-то раньше и не от кого-нибудь, а от тех, кто в этом городе порешал, от «старших».

— Дядя Дэйв… Давид Абрамович???!!! — Старик поднял глаза, и в горле у него пересохло так, что пришлось сглотнуть, впервые за двадцать лет почувствовал, что прошлое его дождалось. Водитель джипа несколько секунд подождал. Вокруг продолжали шуметь машины, но для тех, кто стоял рядом со старой «волгой», будто наступила другая эпоха.

— Откуда знаешь? — спросил Дэйв.

— За вас рассказывали!

— Хорошего много рассказывали или плохого?

— Обычно про таких Людей говорят всё сразу.

— Как зовут?

— Артём, Билан. — Дэйв узнал старое правило, если Человек не хочет говорить, не надо к нему лезть, положи кончится, Артём внимательно осмотрел бампер.

— Ничего серьёзного! Не рассчитал, только прокачал тормоза.

— Я Макс Бешеный, — сказал второй. — Только машина старше меня терпеть не любит. — Парни засмеялись, впервые за много лет Дэйв услышал простой детский смех, так смеются в детском саду, обнажая десна. Нормальные пацаны, убьют кого и забудут. Дети не злопамятны. Они цветы жизни.

— Вы куда?

— Диднаю, — рассмеялся Дейв, ответив по-люберецки. Ты кем хочешь быть, когда вырастешь, костмонавтом. — Парни поняли.

— Как?

— Так, хуле. Вышел и поехал. — Двадцать лет он представлял себе этот момент, говорит со своими, но не судимыми, не «сиженными», оказалось, что свобода тоже требует привыкания, наконец тебе ее вернули, а что с ней робить? Пустоту не продашь! Мы не знаем не только, что будет через месяц, завтра утром? Когда у тебя забрали из жизни двадцать лет день за днем, весна, лето, тебе сначала возвращают не жизнь, а пустоту.

— У вас где остановиться? — Тема заметно подобрел, Дэйв снова промолчал. — Садитесь! Мы вас отвезем, Макс отгонит вашу машину в сервис на «Киевской». — Дейв достал из «Волги» старый потёртый пакет, в нём были документы, несколько вещей, старая фотография и маленькая записная книжка.

— Поехали! — Они сели в джип и Дэйв подумал, если прошлое действительно его нашло, пришло, значит, не просто так. Джип ехал медленно, Дэйв смотрел в окно и пытался узнать улицы, там, где раньше стояли старые дома, появились стеклянные здания-уроды. Победили коммерсанты?

— О вас рассказывали, — парень протянул руку, и рука у него была сухая, твёрдая, без той вялости, которая бывает у людей, привыкших только к телефонной трубке. — Артём. Билан. Погоняло Хохол. Мы ореховские.

— Говорят, вы в девяносто первом двоих положили, пока ваших брали, мусоров.

— Четверых, патруль, но стрелял не я.

— Говорят, вы на киче четверых замочили, пока срок мотали.

— Было дело. Безумная четверка, беспредельщик. Объединятся, всему лагерю конец.

— Говорят, вы Человек, которому лучше не говорить «нет». Но мне лично похеру, что там говорят. Мне сказали вас встретить и привезти. Я вас пас, за вами следил, вел от дома, на дорогу засмотрелся на спуске, въехал в жопу вам и вам встретил, я за вами! Дальше не моя игра. Тормози, не тормози, знали мы, кто вы!

— Ясно, — в дороге они шутили, ещё раз посмеялись над тем, что машина старше самого Дэйва и терпеть удары не любит, и это было первое, что он услышал за месяц просто так, ни для чего, смех, ничем не оплаченный, и от этого смеха у него в груди что-то дёрнулось, будто там, за рёбрами, всё ещё жило что-то, что он считал давно умершим, смех на воле звучал иначе, в бараке смеялись коротко и зло, опуская глаза, будто выдыхали ядовитый дым заключения, потому что долгий смех привлекал внимание охраны, а внимание в тюрьме никогда никого не украшало, на воле смеются длинно нарочно для кого-то. Дэйв слушал этот смех и не понимал, зачем они смеются, почему, бампер был помят, машина была старая, ничего веселого не было, но они смеялись, и от этого смеха у него внутри становилось что-то похожее на тепло, хотя он не хотел этого тепла, не зная, что с ним делать, двадцать лет он не слышал смеха просто так, двадцать лет каждый смех имел свою скрытую причину, и каждая причина должна быть, а то спросят, предъявят, ты что, над нами глумишься? Откинувшись на спинку сиденья, Дейв смеялся и слушал, как они смеются, и медленно привыкал к тому, что смех может быть безопорным.

— Есть человек, с которым вам надо поговорить, — отугорав, произнес Артем.

— Кто?

— Тот, кто знает, почему вас все-таки отпустили!

— Почему?

— Поверьте, если бы я знал, я бы вам сказал, я не знаю. Мне сказали, я привёз. Мне сказали молчать, молчу. Такая делюга. — Дэйв не спросил больше ничего, киллер тоже работа в принципе, за месяц на воле научился одному, за забором ему бы не пригодилось, не всякий вопрос нужно задавать сразу, иногда полезнее дать ответу самому вызреть в своем вопросе, как дают дозреть яблоку, упавшему в траву, или слову, сказанному в темноте, в бараке правило другое, спрашивать надо сразу, потому что не спросишь ты, спросят с тебя и получат, будет поздно, но в бараке и время шло другое по минутам, и каждая минута была длинная, как день, на воле время шло по дням, и каждый день был короткий, как минута.

Дэйв не сразу это понял, он вообще много чего не сразу понимал на воле, месяц это ничтожно мало, ничего, как на «промке» первый день, когда ты ещё не знаешь, где спать, где есть, кому никогда не верить, знал, что привыкнет, придётся, будет медленно и больно, но пока просто ехал на кожаном сидении с подогревом с пацаном, который его знал, а он их нет, и слушал, как они между собой переговариваются о чём-то своём по рации, о чём-то, что к нему не имело никакого отношения, и это было странно, потому что за двадцать лет всё вокруг имело к нему прямое отношение, потому что за двадцать лет всё вокруг было про него и про них, и это все о нём, против или за, а тут нет. Молодой говорил с кем-то  о какой-то девушке, о Карине, о каком-то долге в двести тысяч долларов, то ли ей, то ли она ему, и ни одного слова не было про Дэйва, Дэйв сочувствовал и ему, и ей, понимая, что-то внутри у него медленно оттаивает, хотя он такого не хотел, чтобы оттаивало, опасно, оттаивать означало чувствовать, а чувствовать Дэйв разучился ещё в СИЗО на второй или третий год, когда понял, это слабина, слабина это смерть или хуже, «петушатник», он смотрел в окно и молчал. Они доехали.

Ресторан назывался «Динамо», легендарное заведение в определённых кругах, в котором временами собирались легенды, читал свои стихи большой Амирам, новый Маяковский, в дальнем углу под вывеской, которой двадцать лет назад здесь просто не могло быть, сидел персонаж с седыми висками, Дэйв узнал его не по лицу, а по тому, как он держал сигарету между указательным и средним, а не между средним и безымянным, как фраера, и в этом узнавании было столько, что оно стало вИдением, горло пересохло, ресторан был новый, дорогой с мраморными столиками и лампами, которые светили мягко без резких теней, Дэйв подумал, двадцать лет назад такие рестораны были в кино про Америку, а не в Москве, он не знал, что в Москве теперь всё как в Америке в кино, не видел новые дома, новые машины, новые магазины с надписями на латинице, новых прокутивших там народные деньги московских буржуа, он не понимал, что города, который он помнил, больше нет, думал, двадцать лет прошло, и бог с ним, было и было, а это была другая страна.

— Сильвестр, — сказал он тихо, и имя это упало между ними на мраморную столешницу, как монета, которую не поднимут. — Серёня, привет!

— Живой, Додик, — ответил тот, и голос его был тем самым голосом, который Дэйв слышал последний раз двадцать пять лет назад до того, когда из-за бетонного забора ещё не ударили выстрелы. — Как видишь! Ты присаживайся. Тут не любят, когда стоят, любят, когда стоит.

— Ты не изменился!

— Все изменились, уважаемый! Кроме тебя? Ты законсервировался, как та свиная тушёнка, которую вы ввозили в Реутов в мае восемьдесят шестого. — Сильвестр говорил медленно, по-северному растягивая гласные на «о», Сергей Новгородский, то и дело вставляя «чужие» слова, привычка гражданина РФ, который последние годы жил между Марбельей и Ниццей больше, чем на родине. — Он нё рёвьян жамэ комплетман, Додик, мэм кан он рёвьян!(1) — Сильвестр налил себе воды из графина, посмотрел на Дэйва долго, не мигая, и в этом взгляде было столько, что сигарета в пальцах Дэйва начала подрагивать сама без команды, Дэйв смотрел на него и вспоминал Реутов, май, тушёнку, патруль, ночь, бетонный забор, вспоминал, как Ян Ровнер тогда держал сигарету точно так же между указательным и средним и говорил точн так же, растягивая гласные на одесский манер на «а», вспоминал, как они оба тогда думали, что это преступление на один раз, что завтра будет лучше и по-другому, исполнят и разбегутся, никто не думал, что это на всю жизнь, что из этого вырастет двадцать лет бараков, взрыв «Мерседеса», сдвиг, отсрочка, человек без Имени, который сидит напротив через двадцать лет в ресторане «Динамо» и держит сигарету так же, как держал тогда он и Ровнер, Дэйв смотрел на него и думал: «А если бы я тогда знал, что будет, что Реутов не дело, а начало, и что май это не весна, а последний месяц его нормальной жизни, я бы согласился?» И сам себе ответил: «Конечно согласился бы, потому что тогда ещё не знал, что такое не согласиться, думал, что согласие его выбор, пусть Люди решают, им виднее, а это был не выбор, механика, та самая, которая теперь сидела напротив него в лице Сильвестра и подняла за тушёнку.» Свинину Дядя все время ел, «Тора» не про свинину, наоборот, христианам есть свинину нельзя, иудеям можно.

— Никогда не возвращаешься полностью, Додик, даже когда возвращаешься! — Не возвращайся к былым возлюбленным. — Не возвращайся к старым долгам. Не возвращайся к тем, кто тебя сдал, потому что они тебя сдадут снова. Ты меня понял? Повтори!

— Не возвращайся…

— Тебя отпустили не случайно, — добавил он без перехода, будто продолжая мысль, начатую ещё до того, как Дэйв сел за стол, и в этой резкости было столько же правды, сколько и жестокости. — Дело Мирона. Кто-то очень большой дёрнул за верёвку, и верёвка дёрнула тебя из тюрьмы. Ты не сам. Тебя вынули. Изъяли из обоймы, но не списали.

— Мирон умер! Конечно!!

— Я знаю. Но не всё, что умерло в одном сюжете, умерло везде, братан. За всё и всех никогда не говори. Ты вот думаешь, что Мирон умер. А я тебе скажу: пока есть хоть один человек, который помнит его Имя, нет, Мирон жив. Мирон ждёт. Он всегда ждал. Такие не умирают, переходят из рук в руки, как долг. Ты слышишь, что я говорю? Как долг. Долг нельзя списать, только передать. Мирона передают с рук на руки уже двадцать лет. И теперь передали. — Дэйв молчал, он не знал, что ответить, он знал Мирона не так близко. Мирон был Человек, профессиональный преступник с Именем и личностью, Мирона боялись и уважали, Мирон был не из их компании, выше, тот, про кого говорят шёпотом, потому что громко говорить про таких нельзя, китайцы и вьетнамцы на вещевых рынках «Салют-1», «Салют-2» замирали при его Имени.

— Ми Лон, Ми Лон! Он… Дракон… — Дэйв видел Мирона много, первый раз в восемьдесят пятом в ресторане в мотеле «Солнечный» на кольце, где Мирон сидел с ворами и разговаривал с ними так, будто они равные, хотя в общих глазах они не были равны, последний за месяц до ареста на вокзале в Лыткарино, куда-то уезжал и на секунду остановился, глядя на Дэйва так, будто хотел что-то сказать, но не сказал, не дополнил, Дэйв потом много раз вспоминал этот взгляд и не мог понять, что в нём было, теперь, спустя двадцать лет, он думал, что Мирон тогда уже знал про забор, про патруль, что это конец, и не сказал, потому что нельзя в их механике, сказать значит выдать, стать буквой, которую потом вычеркнут, Мирон и не сказал, так могло быть?

Мирон просто уехал, и Дэйв двадцать лет не знал, куда, теперь узнал, не уехал, передают с рук на руки, как переходящее пиратское знамя «Весёлый Роджер», долг, который никто не хочет платить, расписка, роспись, за окном пошёл дождь, московский и беспросветный, будто земля устала держать в себе столько похороненного и решила выплеснуть его наружу разом, и в этом дожде была та самая безнадёга, которая всегда приходила в Люберцы в конце октября, когда асфальт становился чёрным, а небо серым, и ничто уже не напоминало о лете, Дэйв смотрел на Сильвестра и чувствовал, как внутри у него что-то медленно поворачивается, как поворачивается ключ в старом замке, который считали сломанным, и в этом повороте было столько, что он не мог назвать это ни страхом, ни надеждой, отсек, он смотрел на дождь и думал: «Двадцать лет, двадцать лет назад он стоял под таким же дождём на границе Реутова и МКАД, ждал, когда закончится то, что тогда казалось концом, а это не конец, это было начало, а теперь спустя двадцать лет он сидит в ресторане «Динамо» и снова чувствует пограничное состояние, стоит на границе не Реутова, а чего-то другого, и ждёт, когда начнётся то, что будет концом уже по-настоящему, теперь зная, конца не будет, будет продолжение, потому что так работает их механика, та, что пишет, потому что тот, кто пишет, никогда не ставит точку, а запятую, хуже точки, точка это конец, тебя заточковали, запятая тоже конец, который притворяется началом.» А точка с запятой?

— Слушай сюда, Додик, — сказал Сильвестр, наклоняясь ближе, так что до Дэйва долетел запах дорогого табака вперемешку со стариковским одеколоном, и этот запах был запахом другого мира, мира, в котором люди жили долго, богато и умирали в своих постелях в окружении Семьи, говоря исключительно и только по-итальянски, а не в бараках на Урале. — Есть одна контора! Без Имени. Собирает не лавэ, а истории с правильным концом. Твоя с самым правильным концом из всех, что я видел в деле. Я же не могу сказать, что я рабочий депо? Двадцать лет за то, чего ты не совершал. Друг, который то ли умер, то ли нет. Женщина со шрамами, похожая на икону. Это, Додик, уже сценарий. А в сценарии, если ты не понял, кто автор значится, автор не ты. И знаешь, что самое поганое? И не я, даже не тот, кто нас с тобой свёл сегодня за этим столом, кого мы никогда не увидим, потому что он не показывается, он пишет. Он сидит в комнате без окон и пишет блатной «питон». А мы с тобой в коде буквы. Ты понимаешь? Мы буквы, я буква, которую вычеркнули и вставили обратно, ты буква, которую двадцать лет держали под арестом, а теперь выпустили, чтобы посмотреть, прикрепили магнитом к школьной доске на уроке жизни, как ты поведёшь себя на воле? Это опыты. И самое страшное, Додик, не то, что мы буквы, что мы это терпим, мы привыкли, без этого не можем, коммунисты нас держали на цепи всю жизнь, а потом отпустили, и мы вернулись. Потому что без цепи мы не знаем, кто мы!

— Что ты предлагаешь? Всех валить? Быстро накроют. Я поеду снова возможно не на двадцать. Ты пойми меня, страрый, правильно, я не боюсь, но я ведь только освободился! Отгулять надо бы положенное? А тебя убили, кто ты? Может, ты вообще не Сергей. Кто тебя убил, Сергей Буторин? — Убийство так и осталось нераскрытым.

— Ничего не предлагаю! Это не суеверие, это инструмент, а у инструмента всегда есть рука. Найдёшь руку, будешь знать, с кем играешь. Не найдёшь, доиграют без тебя и тобой. И вот ещё что, запомни, потому что это тебе пригодится больше, чем всё, что я сказал раньше, тот, кто руку держит, как и мы, не спешит. Тот, кто держит руку, ждёт. Он всегда умеет. И рано или поздно дожидается. Тебе разжевать? — Давид покачал головой, не надо. — Потому что тот, кто ждёт, всегда дождётся. Это не мораль. Это механика. Как в машине: если долго крутить стартер, она заведётся рано или поздно. — Он докурил сигарету и погасил её в пепельнице медленно, с той обстоятельностью, с какой гасят окурок те, кому уже некуда спешить, и в этом было столько, что Дэйв невольно отвёл глаза, будто увидел что-то, чего видеть не должен был, лидерами пресиупного мира не становятся, ими рождаются. Сильвестр одобрительно смотрел на него и молчал, и в этом молчании было больше, чем во всех словах, что он сказал за вечер, Дэйв понял, это посвящение, устная передача реализованной бандитский линии, Сильвестр передаёт ему то, что двадцать лет держал сам, долг Мирона и его Имя, всё то, что нельзя убить, но можно передать, и теперь это у Дэйва, учитель нашел самого достойного ученика, подходящий духовный сосуд, готовый за него встать под пули, возраст значения не имеет, Дэйв это понимал не умом, а телом, тем самым, которое за двадцать лет выучило, что такое выбора нет, и теперь узнало эту тяжесть снова, та же самая, только теперь она называлась по-другому, теперь она называется «свобода», ты можешь делать все, что угодно, надо это только обосновать, Сильвестр ещё раз посмотрел на него, потом откинулся на спинку стула и сказал как можно тише, будто самому себе.

— Я тебя не просто предупреждаю. Я тебя встречаю. Потому что я такой же, как ты. Только меня сдвинули раньше. Двадцать лет назад меня взорвали в «Мерседесе» на Тверской-Ямской. Все видели, все читали некрологи, все знали, что Сильвестр погиб. А Сильвестр нет. Сильвестра выписали, а не списали. Из одного сюжета в другой. И я двадцать лет живу в этом «другом», и знаешь, что я тебе скажу, Додик{ В этом другом жить можно. Только это отсрочка, которую тебе никто не подписывал. Ты просто однажды проснулся и понял, что тебя нет. И самое страшное, ты не можешь никому об этом рассказать. Потому что тот, кто скажет, того вычеркнут и спишут. А вычеркивают, Додик, не тело! Вычеркивают Имя! Имя навечно не даётся. А Имя это единственное, что у нас с тобой есть. Отними у Человека Имя, и он никто. Он даже не покойник, пустое место. Вот что такое сдвиг, что с нами и сделали.

— Ну не совсем. — Дэйв смотрел на него, и внутри у него всё сжималось медленно, как сжимается кулак, который разжимали много лет и наконец разжали до конца, а он снова сжался и оформился. Осталось ударами по макиваре укрепить поверхность. — Не все, у кого есть Имя, имеют личность! — Раньше он слышал слова Сильвестра, но не понимал их до конца, потому что сидевший напротив него был живым доказательством того, что смерть можно отменить и отсрочить, выкупить, и в этом доказательстве было столько, что разум отказывался его принимать, а сейчас заговорил. Дэйв многое видел в бараке, видел, как сходят с ума прошедшие горячие точки, так стрелялись в Афганистане дембеля, — куда возвращаться? —  видел, как умирают, как становятся пародией на самих себя, но не видел, как оживают, Сильвестр был живым, и в этом было что-то настолько неправильно-адское, что Дэйв не мог найти слов, он смотрел на Сильвестра и думал: «Если Сильвестр живой, значит, возможно, и Мирон, а что, если Мирон живой, значит, всё, что было, было не так, как он думал, если всё было не так, значит, двадцать лет барака не наказание, а что-то другое, спасение и блаженство, что-то, чего он ещё не понял, что-то, что он поймёт потом, потом, когда начнёт искать, когда найдёт руку, когда узнает, кто пишет его сценарий.»

— Ты прав, и поэтому ты здесь! Халдей!! Принеси «Столичной», бегом!!! Завалю… Если я найду способ снять сдвиг, — сказал Сильвестр, и в его голосе впервые за весь вечер появилось что-то похожее на настоящую, не прикрытую иронией искренность, — я вернусь. Не в Орехово. Не в девяносто четвёртый или пятый. Но к себе. Ты меня понял, Додик? Мы себя найдем, мы вернемся. Джуна сдвиг снять не может, Булат с ней об этом говорил, Шалович. У него сына недавно избили сильно по приказу Цыгана прямо на Арбате у подъезда его дома, где фотоателье, ей пожаловался. Обосцали и пели, виноградную косточку в тёплую землю зароём, ха-ха. Спортсмены, борцы. Мышцы все живые, не как ваши пирожки люберецкие. Масса у них лабильная. Сальто крутят, по лестницам поднимаются, стоя на руках и садятся на шпагаты.

— Понял, — сказал Дэйв, — они красавцы. — И в этом единственном слове было столько, что ни один протокол Цыгана, ни одна справка из ФСБ, ни один рапорт из Московского уголовного не вместили бы, Сильвестр кивнул ему, не как знакомому, как которому только что передал что-то тяжёлое, но необходимое, Путь и ждал, что тот не уронит, Дэйв не уронил и не прогнет, старик и не прогнулся, слышал, «орехи» иногда убивали по Человеку в день в месяц тридцать, принял, он сам не знал, зачем, но, потому что в бараке выучил одно правило, если тебе передают что-то тяжёлое, ты это берёшь, не потому что хочешь, потому что не взять, это слабина, слабины не прощают и на воле. Дэйв принял, и почувствовал, как двадцать лет барака за спиной становятся не наказанием, а подготовкой, курсом молодого бойца перед присягой ака посвящением, раньше был послушником, приобщенный, как будто всё это время его не наказывали, отбывал наказание, а учили переносить тяжесть, ждать и не торопиться, спокойно быть буквой, которую можно вычеркнуть или вставить до поры, до времени, и теперь его вставили в другую обойму, перетащили на уровень вверх, перевели на законную страницу, иди, найди руку, узнай, кто пишет. А он пойдёт, потому что выбора нет, потому что выбора вообще не бывает, бывает только механика.

Из ресторана они вышли за полночь, лично Дэйв уговорил две бутылки водки, приставил к столу стул, когда встал, вышел, не шатаясь, Сильвестр на кухне забивал в мясо официанта, местные кавказские урки радовались, приговаривая:

— …ай, киши, — Сильвестр попросил Атрема, подгони ему этот джип, уезжай на моей машине, Тема уехал на темно-голубом «родстере» Сильвестра, ореховое дерево в салоне, белая выделанная кожа, о, Аллах, нас спаси, такая скорость, сам Сергей, сбив костяшки кулакрв в кровь, скрылся домой на такси, один или два таксиста у «Динамо» всегда дежурили, а дождь всё не кончался, поливая столицу как борцы сына горе-барда, Окуджава в основном свои стихи воровал у других, настоящих поэтов-песенников и просто музыкантов, таких, как Константин Никольский, может, они заказали его чадо страшному Цыгану. Дэйв сидел в машине Артёма и молчал, реципрокный обмен, прощай, боевая подруга, прижимая к груди, сам не заметив, когда достал, маленькую бумажную иконку, завёрнутую в носовой платок, бабкину, чёрную, с двумя тонкими царапинами на щеке лика, так и не молился на неё двадцать лет, молиться на зоне значит показать слабину, у Людей своя вера, но берёг, как берегут не веру, а память о том, что вера когда-то была все-таки возможна, церковь не была бизнесом, самым большим после оборонки, и от этой памяти в груди становилось теплее, чем от любого спирта, и холоднее, чем от любой ледяной воды в бокале с «мартини», иконку ему дала бабка перед смертью, тогда он был пацаном, не понимал, что она делает, взял просто, чтобы не расстроить, бабка умерла на следующий день, Дэйв положил иконку в карман и забыл про неё, вспомнил в восемьдесят девятом, когда всё начало стремительно рушиться, разрушаться, тогда он первый раз достал её, посмотрел, с тех пор носил при себе всегда, в бараке иконку отобрали бы, если бы нашли, в бараке всё отбирают, что вообще можно отобрать, но у Дэйва её не нашли, Бог помог, потому что Дэйв её никому не показывал, знал, что не показываешь, то не отбирают, то, что ты заныкал, это твоё, остальное лагерный реквизит.

Бандитский «чероки» шёл по мокрому шоссе под шансон, огни фонарей размазывались по стеклу длинными жёлтыми полосами, дворники сбивались с ритма и снова его находили, будто сами не могли решить, в каком темпе жить дальше после того, что было сказано за мраморным столиком, а, может, Дядя не умел их переключать, удивляясь коробке-автомату на руле, во дают, и нету сцепления, утром разберемся, главное, есть с чем. Дэйв всё ещё держал в кулаке носовой платок с иконкой внутри, хотя его постепенно отпустило, лицо у него было спокойным той особой правды, что бывает у адепта, ученика, только что услышавшего слишком много истины за один вечер, не успев её испугаться, ночью перед сном прогонит весь день задом наперед ещё раз, восстановит цепь событий.

Давид Абрамович вёл машину так же тихо, как и весь этот вечер, обеими руками, глядя вперёд, будто боялся, что любой резкий взгляд в сторону дороги вспугнёт то, что между ними только что установилось, не доверие ещё, но что-то похожее на его первый черновик, он и новая машина, дорогая любовница, Дэйв смотрел на нее и понимал, этот джип тоже буква, которую ещё не вычеркнули, не украли и не разбили, может быть, завтра, все может быть, буква, которая не знает, что она буква, но узнает, у каждой машины есть душа, Дэйв не хотел свой красавице говорить, в тебе воплотилась «волга», сказать женщине я тебя люблю, ускорить отношения, а ускорять что-то в любви жестокость, пусть любимая поживёт немного в неведении, думает, что она не королева, а шестёрка, а она королева, главная часть текста, а мужчина только её функция, Дэйв смотрел на дорогу и молчал, потому что молчание единственное, что он мог ему дать сейчас его Путь.

— Ты ведь знал Мирона, — сказал наконец Дэйв сам себе, не оборачиваясь, глядя в зеркало заднего вида на размытые фонари. — Верно? — Немного, — ответил себе он, не отрывая рук от руля. Если кто чемпион мира в тяжёлом весе по вранью, то не Сильвестр, а этот Максим, не поверите, был десантник, тоже бригадир. Группировка, воевать с которой кроме Люберецкой, очковали все. — Немного, это сколько? Тебе лет сколько было тогда? Вильни в сторону рулём, волосатый, — попросил Дэйви сам вильнул, сбив какого-то то ли металлиста, то ли панка, который стоял у перехода, ждал зелёный, похоже, с гитарой, глухой стук углом бампера, улетел в кювет, с ноги слетел сапог или туфля, кранты, с панками любера воевали долго. Настроение у Дева сильно улучшилось, на такой машине его не поймают. — Достаточно, чтобы не хотеть знать больше. Надеюсь, что убил этого наркомана… Слушайте, Дэйв, я вам так скажу! Ви можете узнать, где сейчас похоронен Мирон. Если. А если не найду? Тогда не узнаете. — Дэйв посмотрел на себя впервые за весь разговор серьёзно. — Тогда узнаете, с чего начинать «по-другому». И вот что, Дядя. Ты парень не молодой, но и не дурак. Ты знаешь, что такое долг? Знаю. Нет, ты не знаешь. Ты думаешь, долг это деньги, долг это не деньги, это когда ты должен. Отдашь, должен все равно! Понимаешь? Ты теперь Сильвестру должен. Ты не сможешь отдать. Ты не можешь отдать долг. Потому что Бог бандитов к себе не принимает, Сильвестр только ждёт, и ты ему должен, они спящие, когда ты это поймёшь, через это поймёшь всё остальное. Про Мирона. Про себя. За жизнь. За страну, за родину. Ты… Понял? Понял, дядя Дэйв. Ты не понял. Мы это не можем понять, ты меня услышал и запомнил. Это уже очень хорошо. Боишься смерти? — Дядя сам себе кивнул коротко, без лишних вопросов, как кивают привыкшие выполнять просьбы, не выясняя, зачем они нужны, нет. — А опять тюрьмы? МусорА? — Давид вспомнил, Хохол привычно поправлял пистолет за поясом широкого кожаного ремня от «Армани», 300 у. е., Дэйв заметил это движение, но ничего не сказал, они в бараке тоже привычно поправляли то, что не должно быть видно, заточку или пику, и от этой привычки каждый становился спокойнее, пистолет или финка не оружие, уверенность в том, что если что, ты не без руки, Дэйв очень хорошо знал это чувство, двадцать лет он жил без пистолета с острыми руками и знал, холодные, острые, как бритва, руки тоже уверенность, только другая, ближе подойти, в том, что ты уже не боишься, потому что тот, кто боится, носит пистолет, охрана и «козлы», а тот, кто не очень, только пику, Дэйв не знал, боится он или нет Сильвестра, об этом не думал, в данный момент, убив врага, ехал по шоссе, слушал музыку и молчал. На следующий день Артём ему позвонил под вечер, когда дождь за окном снова взялся лить ровно и без порывов, будто у него, как и у всего в этом городе теперь, было собственное тайное расписание.

— Ни на Ждановском, ни на старом Перовском могилы Мирона нет, — начал младший без предисловий. — Я проверил всю область за последние двадцать лет. Либо хоронили под другой фамилией, либо не хоронили. Слушай, Дэйв, я в эти конторы звонил, я там такие крыши поднял, лучше не поднимать. Мне один сказал: «Артём, забудь это Имя, понял? Забудь, пока цел!» Спрашиваю: «Почему?» Он молчит, спрашиваю ещё раз, трубку положил. Вот такие. Я не знаю, во что меня втянули, ты, но я уже втянут. Так что либо мы с тобой идём до конца, либо я по коням. Выбирай? Труп хиппи прошёл в милицейских сводках утром, как случайный.

— Ты уверен? Скажешь потом, что не точно!

— Дежурный по ГУВД.

— От души!

— Задавил мразь эту, говорят, музыкант! Жалко, меня не было. А знаешь? Он и мне оставил машину, надо обмывать! Где мне проставляться?

— Так он настоящий?

— Или во двор посмотри, нарежут у тебя джип, я там все крестовины поменял!

— Бегу, родной! С бардачка ничего не надо?

— Гандоны.  — Абрамович рассказал Артёму веселую историю, пацанчик из Москвы на «Матроске» рассказывал, две камеры наладились, а дорожник потерял груз с телефонами, которые то ли от вора, то ли к нему, за пару часов распилили решётку, чтобы он смог вылезти из хаты, щупленький, и по усиленному «коню» спуститься во внутренний двор тюрьмы забрать грузы и обратно, братва посчитала такой поступок колоритным.

— А ты наш язык знаешь? Что такое «В.Д., пацаны, гоните этот Г в Х207 ТХ299 Олег Пылёв плюс М внутри»? Вечер добрый бродягам, гоните этот груз в камеру 207 под запись Олегу, внутри малява, верните нам «сопровод». Путировочка.

— Что за «сопровод»?

— Пишется, что внутри, а то скажут, там было 10 000 долларов, звони домашним, в тюрьме сидят в том числе непорядочные!

— За ход — душа! Большое спасибо! Это правильно! Я никогда никому не вру, я звонил в три конторы. Все три одно и то же. И знаете, что мне ещё сказали? Мне сказали: «Артём, ты в это не лезь. Это не твоё. Это дело таких Людей, что ты даже Имени их не знаешь». — А кто тогда знал такие Имена, как Семен Могилевич. На Улице? — Я спрашиваю: «Каких?» Мне отвечают: «Таких, которые решают. Не мы с тобой, а они». Я спрашиваю: «Кто они?» Мне отвечают: «Ты и не поймёшь». И трубку. Вот так, дядя Дэйв. Я не знаю, кто эти Люди, мы среди своих Людей. Но я знаю, что вы их знаете. И я знаю, что если вы в их деле, то я тоже в их деле, потому что я вас вожу. Так что скажите мне прямо: чего мы сейчас робим? — Дэйв помолчал, в принципе нормальный пацан.

— Ищем дальше.

— А если не найдём?

— Найдём. Всё, что спрятано, когда-нибудь находят.

— А если не хотят, чтобы нашли?

— Тогда тем более найдём. Потому что если не хотят, значит, есть что находить.

— А если нас за это того?

— Тогда мы из это первыми!

— Дядя Дэйв, вы как будто не понимаете. За это убивают.

— Знаю. Меня двадцать лет убивали и не убили. И не теперь. Потому что тот, кто убивает, тот не ждёт. А тот, кто ждёт, не всегда убивает. Он ждёт. Он всегда ждёт. И мы будем ждать вместе с ним. Только мы будем ждать тоже первыми. Усек?

— Не понял. Но запомнил.

— Хорошо. Это мне достаточно.

— Однако.

— Дэйв???

— Что?

— Мне сегодня звонили. Спрашивали, зачем я вожу жида, который два дня как откинулся, по кладбищенским архивам. Спросили так, будто они уже знают, кто вы, откуда вы и зачем. Я им говорю: я ничего не знаю, а за национальности и веру у нас не рамсят на Украине. А они мне: «Правильно, что не знаешь. И дальше не знай. И своему скажи, чтобы не знал. Потому что тот, кто знает, тот уже не с нами».

— Кто спрашивал?

— Не представились.

— Голос знакомый?

— Нет! Похож на мента. Но спрашивали так, будто уже знают ответ и просто проверяют, совпадёт ли он с моим. А я вам так скажу, да, дядя Дэйв: это не мусора и не бандиты. Это кто-то третий. А третьего больше, чем первых двух. Потому что первых двух мы знаем. А третьего нет. И знаете, что самое тут поганое? — Вместо «г» Тема произносил почти «х».

— Я не хочу его знать. Я хочу, чтобы он остался третьим. Потому что если он перестанет быть третьим — я перестану быть. Понимаете? — Дэйв помолчал, в криминальной жизни, как в любви, третий лишний.

— Завтра в 10.00 у той остановки, — сказал он наконец.

— Хорошо.

— Артём.

— Что?

— Красавец, что не бросил трубку. — Артём ничего не ответил, хмыкнул коротко, и разговор сам собой закончился. Артём не приехал ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать, Дэйв стоял под жестяным козырьком остановки, курил одну за другой дешёвые сигареты и совсем промок, курить бросил ещё в семьдесят третьем, в тюрьме снова начал, там все курят, хочется подышать, и наблюдал, как дождь смывает с асфальта отражения вывесок, как расплывается и снова собирается в буквы неоновая реклама над ларьком напротив «Торговый Дом Микродин», телефон Артёма был выключен, механический голос равнодушно предлагал перезвонить позже, «Би-Лайн», Дэйв беззвучно рассмеялся: «Би-Лайн» Билану, прижились в Москве украинцы, он прождал почти час, потом пошёл пешком к дому, адрес которого Артём называл ему в один из первых дней, обычная пятиэтажка на окраине, обычный подъезд без кодового замка, детская коляска у входа, съёмная квартира на чужой поддельный паспорт, берлога, на площадке ему встретилась соседка с пакетом мусора в руках.

— Артёма ищете? — спросила она раньше, чем он успел открыть рот, будто вопрос уже читался у него на лице.

— Его!

— Съехал ночью. Сумку забрал, вещи не все, — она мотнула головой в сторону двери. — Ключи от машины хозяину под коврик сунул. Даже не постучал, не попрощался.

— Говорил, куда?

— Мне он вообще никогда ничего не докладывал, я ему не мать и не начальство, представлялся Тёма. — Она пожала покатыми плечами, признак силы, перехватила пакет поудобнее за горлышко. — Они такие все, богатые молодые. Сейчас в Москве вообще много молодых больших денег. Сегодня есть, завтра нет. Каждый день девочек водил. Только вы это самое, если ищете его, лучше не ищите. Я вам как соседка говорю. Не ищите. Потому что того, кто ищет, потом тоже ищут. А кого ищут — того находят. А кого находят — того нема. Поняли?

— Я теперь вас боюсь! Хорошо, не буду. А он ранее пропадал?

— Первый раз. Обычно если куда ехал — предупреждал, соль просил у меня, банку какую одолжить. А тут как ветром сдуло. И ещё, — бой-баба в джинсах понизила и без того низкий голос, — ночью к нему приходили. Я слышала. Двое. Один какой-то Солдат. Говорили тихо, но я слышала. Он им что-то отдал. Что-то маленькое. Я не разглядела. А потом они ушли, а он собрался и уехал, убежал. Вот так. А вы говорите — куда. Туда, куда все. В никуда. Был парень, и нет, а, между прочим, он меня тоже звал в гости, почему не заходите.

— Да вы женщина хоть куда, — улыбнулся Дэйв. — С вами стороны света забываешь, где запад, где восток!

— Ой, ну вы прямо! — Мадам бальзаковского возраста кокетливо опустила голову. — И вы это, — она вдруг подняла и посмотрела на него внимательно, как профессиональный разведчик, — вы не из этих, случайно? Из тех, которые ночью приходят? Из солдат?

— Нет, я из генералов. Песчаных карьеров. Я из Люберец, у нас есть песчаный карьер: вы его знаете? Зыбучие пески. Раз — и закопают.

— А то я смотрю, у вас лицо такое, будто вы тоже куда-то собрались на какие-то карьеры. Только не знаете куда. А там жарко? А чего вы там живёте, это же Подмосковье? Я дальше Таганки и не уезжала. Жила, где была тюрьма, полная огней! Ночью прожектор к нам в окно светил, потолки по пять метров! А потом мы разъехались с мамой. — Она хмыкнула и пошла к мусорным бакам, сильно виляя бёдрами, но не оборачиваясь, Дэйв стоял и смотрел ей вслед, она была права, ему не до баб, она и правда не знала, куда сгинул Артём, она вообще ничего не знала, и он, он знал только одно, Артём уехал, Артём уехал так же, как уезжают буквы, которых вычеркнул из романа профессиональный редактор, тихо, без объяснений, без записки, без выстрела, просто убрал пару абзацев, и всё, и никто не знает, почему, и никто не узнает, потому что тот или то, кого вычеркнули, или что, того нет, а того, кого или чего нет, того не ищут, потому что искать нечего, потому что искать некого, потому что вычеркнутый или вычеркнутое — не Имя и не личность, пустое место, хочешь, можешь попробовать начать жизнь сначала, чего-чего, а этого делать Дэйв точно не хотел, женщина смотрела на него чуть дольше, чем требовалось для разговора о соседе, с тем любопытством, с каким смотрят на человека, задающего слишком подробные вопросы о чужом личном опыте, и, не дождавшись продолжения, пошла к мусорным бакам, что нормально, Дэйв постоял у подъезда ещё немного, глядя на тёмные окна пятого этажа, где чуть колыхалась штора от сквозняка, будто в квартире осталось открытым окно, которое совсем некому было закрыть, потом повернулся и пошёл обратно, не торопясь, руки в карманах, платок с иконкой на привычном месте, у сердца, он думал не столько о том, куда делся Артём, сколько о словах, сказанных под вывеской ресторана «Динамо», про контору без Имени, которая собирает не деньги, а истории с правильным концом в хрустальном шаре, он подумал, что, возможно, только что у него забрали одного из персонажей его собственной истории тихо, без объяснений, без выстрела и без записки, так, как забирают со сцены реквизит, который больше не нужен по ходу пьесы, и что искать его так же бесполезно, как искать могилу Мирона Подольского там, где её никогда не было, он шёл и слушал, как дождь стучит по железу, по асфальту, по лужам, и этот стук был единственным стуком, который он внутренне не презирал, потому что этот стук был снаружи, а тот стук, который он боялся, был внутри, внутри головы, внутри памяти, внутри тела, и от этого стука никуда не деться никому, хоть ты сам Сильвестр, от этого стука не спрятаться в ГУЛАГе, от этого стука можно только идти вперёд к своей Тёмной башне, идти, не торопясь, руки в карманах, платок с иконкой на привычном месте у сердца, он знал одно, круг, разорванный двадцать лет назад выстрелами из-за бетонного забора на границе Реутово и Москвы, начал стягивать заново свой железный обруч, и на этот раз не собирался ждать, пока кто-то другой за него напишет в небесной книге, чем всё это кончится, на этот раз дядька напишет сам, на этот раз он найдёт руку с пистолетом, постреляем, а не только попишем, на этот раз он узнает, кто держит ствол, а не только перо, и тогда… тогда будет видно, а пока дождь, пока дорога, пока молчание, пока буква, которую вычеркнули и вставили обратно, идёт по мокрому асфальту и не знает, что будет завтра, какая цифра, и это правильно, потому что тот, кто знает, что будет завтра, тот уже не живёт, просто выполняет, а Дэйв ещё жил, Дэйв не выполнял, Дэйв ещё не знал, что, и в этом незнании было что-то похожее на свободу, настоящую свободу, ту, которую не дают, ту, которую берут сами, ту, которую нельзя отнять, потому что её нет, это и не свобода от, не свобода для, потому что она в Движении, которое абсолютная свобода, вернее, воля, у кого воля больше, например, в этом дожде, в том самом стуке капель по асфальту, который снаружи, и которого Дэйв больше не боялся. Дэйв вернулся в свою комнату уже к полуночи, снял куртку, повесил на гвоздь у двери, поставил чайник на плитку, плитка была старая, электрическая, с одной спиралью, которая грелась медленно и пахла жжёной пылью, он сел за стол, положил перед собой платок с иконкой, развернул, посмотрел долго, ничего не сказал, свернул обратно, убрал во внутренний карман куртки, туда, где не найдёт ни обыск, ни случайный гость, ни женщина, если когда-нибудь появится, чайник закипел, Дэйв налил кипяток в ту самую кружку с отбитой эмалью, бросил туда пакетик чая, который купил в ларьке у остановки, и сел пить, чай был никакой, но чай был горячий, а горячее в этой комнате было редкостью, он пил и слушал, как за окном шумит дождь, как где-то внизу, в мастерской, гудит компрессор, как в соседней квартире кто-то смотрит телевизор и доносится сквозь стену ровный смех ведущего, обычные звуки, обычная ночь, обычный человек, только человек этот двадцать лет не слышал обычных ночей, только человек этот не знал, что делать с обычностью, она была тяжёлая, как чужое пальто, вроде по размеру, а всё равно жмёт, он допил чай, помыл кружку, поставил её на полку, лёг на кровать, не раздеваясь, смотрел в потолок, думал про Мирона, про Сильвестра, про Артёма, который уехал в никуда, про соседку, которая сказала: не ищите, про то, что сказал Сильвестр в самом конце, про долг мёртвому, которого нельзя отдать, думал долго, до тех пор, пока мысли не начали расплываться и терять форму, как буквы в мокрой газете, он уже почти заснул, когда зазвонил телефон, телефон стоял на тумбочке у кровати, обычный аппарат с диском, снятый хозяином, старик оставил его Дэйву вместе с комнатой, сказал: звонить будут — отвечай, не будут — не отвечай, Дэйв не знал, кто может звонить, никто не должен был звонить, он никому не давал номер, он сам его не знал, он поднял трубку.

— Да? — На том конце помолчали. Долго. Секунд десять, может, двадцать. Дэйв слушал это молчание и не торопился. Он знал: тот, кто молчит, заговорит первым. Потому что молчать — это тоже работа, а работать долго никто не любит. Наконец заговорили.

— Давид Абрамович, — сказал голос. Мужской. Спокойный. Без нажима. Без угрозы. Просто голос человека, который знает, что говорит по делу. — Здравствуйте.

— Похожий на мента.

— Кто это? Говорите в дырочку!

— Это неважно.

— Дырка только в жопе бывает! Правильно, в отверстие. Важно, что я знаю, о чём вы говорили сегодня вечером в «Динамо». И знаю, о чём вы думаете сейчас.

— Много знаешь, что ли? Академик?

— Знаю! — Пауза.

— Вы ищете могилу Мирона. Могилы нет. Вы это уже знаете. Я звоню, чтобы сказать вам то, чего вы ещё не знаете. Мирон жив. И если вы хотите его увидеть, завтра в десять утра будьте на Ярославском вокзале. У четвёртой платформы. Один. Без иконки в кармане — её придётся оставить дома. Это не условие. Это просьба. Вы поймёте, когда приедете.

— Почему я должен вам верить?

— Ни почему. Не должны. — Пауза.

— Но вы придёте. Потому что вам больше некуда идти. И потому что тот, кто ждёт, всегда дожидается. — Голос замолчал.

— Ты иди нахер, чучело? Обезьяна! — Дэйв рассвирепел. — Кто ты такой, чтобы мне с тобой встречаться? Может, вы вообще менты? Мусора? Надо — вызывайте повесткой! Я вообще не знаю, кто такой Мирон? Барон, да? Иди там лечи своих. Ещё раз позвонишь, накормлю говном. Лехаим! — В трубке щёлкнуло. Отбой. Дэйв положил трубку на место, полежал ещё немного, потом встал, подошёл к окну, открыл створку, вдохнул мокрый ночной воздух, дождь кончился, над крышами висела низкая, красноватая от городских огней мгла, где-то далеко за Москвой шёл поезд, слышно было, как стучат колёса по стыкам, ровно, без нажима, как стучат вещи, у которых есть расписание и которым нет дела до людей, Дэйв закрыл окно, вернулся к кровати, сел, достал из куртки платок с иконкой, развернул, посмотрел на лик со шрамами, долго, потом свернул, положил иконку в верхний ящик комода, под стопку белья, в самый низ, туда, где не найдёт никто, кроме хозяина, если хозяин вообще будет искать, он лёг, закрыл глаза, и на этот раз заснул быстро, без снов, как засыпал в бараке, когда знал, утром будет работа, она будет точно, во сне никто из осуждённых этой ночью не двинет.

— Я вчера с Сильвестром встречался, — поведал он на то следующее утро напарнику, — в ресторане «Динамо». Он мне подогнал джип. Знаешь? — Бывалый рецидивист вовремя опомнился.

— Ты, это самое? Не сердись на меня, пожалуйста, я вообще люблю погнать! — Больше про Дейва никому.

Конец пролога

(1) Он никогда не возвращается полностью, Додик, даже когда возвращается.