Чудские страдания. часть четвёртая. дарья

      Дарье минуло шестнадцать, когда в их двор пришли сваты. Кузьма был бочаром — делал бочки для засолки рыбы, промысел доходный, потому что вся Псковщина солила снетка и леща бочками и везла на продажу. Он был вдовцом, ему шёл тридцать второй год, и он искал хозяйку в дом — не красавицу, а работницу.

      Отец Дарьи, Кузьма-старший (её будущего мужа звали так же), был человеком практичным. Он знал: бочар — это не рыбак-бедняк. Это ремесленник с двором, с мастерской, с запасом. Для дочери это был хороший союз. Её мнения не спрашивали — в XV веке девичья воля в браке не значила ничего.

    Сговор устроили на третью неделю после Пасхи — «на Красную горку», когда весенняя вода сходила и можно было выходить на промысел. Родня Кузьмы пришла с рядной записью: в ней перечислялось приданое Дарьи — корова, сундук с добром, лён, прялки, посуда. Кузьма дал запись, что непременно женится в назначенный срок. Если бы он передумал — должен был заплатить родне невесты «за свадебный подъём».

      Дарья готовила приданое с семи лет. К шестнадцати у неё было:

· Рубахи — вышитые, с красной нитью по вороту.
· Полотенца — с узорами, которые показывали на свадьбе.
· Скатерти — домотканые, в клетку.
· Прялки — две, одна от матери, одна от бабки.

      Но главным в приданом была корова. Её дал отец. Корова означала молоко, масло, творог — то, что можно было есть и продавать. Для Кузьмы это было важно: он брал не просто жену, а хозяйку с имуществом.


     Венчание было в церкви Архангела Михаила — той самой, что стояла в Кобыльем Городище, в пяти верстах от деревни. Батюшка был старый, глухой, но службу знал наизусть.

     Дарья стояла в белой рубахе и красном сарафане — цвет праздника и крови. На голове — венок из полевых цветов, хотя зима была не цветочная: венок плели из сушёных трав, привезённых ещё с лета. Волосы распущены — знак девичества.   Кузьма стоял рядом — седой, с бородой, с руками в мозолях. Он не улыбался. Он оценивал: как она держится, как смотрит, какова будет в доме.

     Пир был в избе Кузьмы — не в доме отца Дарьи. Это было важно: жена уходила в дом мужа. Гости сидели за столами, пили варёный мёд, ели щи, кашу, пироги с рыбой. Бочка пива стояла в углу — её варил сам Кузьма к свадьбе.

     Первую чарку подняли за здоровье молодых. Вторую — за родителей. Никаких песен, никаких плясок до утра — вдовцу не положено было шумное веселье. Только чинно, строго, по-псковски.

      Дарья знала, что её ждёт. Мать сказала ей всё, что нужно. Но когда они остались одни — Кузьма не торопился. Он сел на лавку, снял сапоги, посмотрел на неё долго, без страсти. Потом сказал:

— Не бойся. Я не зверь.

      И она не боялась. Потому что понимала: это не любовь. Это работа. Он делал детей, она их рожала. Он делал бочки, она солила рыбу. Они были два работника на одном дворе, связанные не чувством, а нуждой и законом.

      Дарья рожала первенца в бане — так было принято на Руси веками. Роды считались делом «нечистым», и женщине не место было в жилой избе. Ей было семнадцать лет.

     Рядом была повитуха — опытная бабка, которую звали заранее. Мужчин не пускали, даже Кузьму. Только в самых трудных случаях мужа заставляли развязать пояс или дать жене воду изо рта — «чтобы раскрылась».

     Баню топили жарко, но не настолько, чтобы стало душно. Перед иконами в избе зажигали венчальные свечи — они должны были гореть всё время, пока Дарья мучилась. Двери и сундуки в доме открывали, замки размыкали, заслонку печную отодвигали — «чтобы и роженица раскрылась». Если роды затягивались, повитуха шептала заговоры, обращаясь к «бабушке Соломониде», просила у Богородицы «помощи в родах».

     Дарья ходила по бане, держась за кушак, привязанный к балке, или за повитуху. Лежать запрещалось — считалось, что так «рожает скот».


  Малыш пошёл тяжело. Дарья кричала так, что слышно было на дворе. Кузьма стоял под дверью, молчал. Повитуха шептала: «Тужься, милая, тужься. Ещё немного». И когда младенец вышел — синий, сморщенный, с мокрыми волосами, — она подхватила его на руки и перерезала пуповину, заговаривая грыжу.

     Пупок «закусывали» трижды и сплёвывали через левое плечо. Мальчика обмывали в воде с яйцом или серебром — «чтобы рос богатым». Дарья лежала на лавке, обессиленная, мокрая, но живая. А мальчик уже кричал — тонко, требовательно, как кричат все младенцы, приходя в этот мир.


     Дарью с младенцем несколько раз водили в баню — на второй, третий день, «смотря по силам». Повитуха парила её, правила живот, поила травами — краснобылом, тысячелистником, чтобы остановить кровь. Сорок дней Дарья считалась «нечистой»: не подходила к иконам, не садилась за общий стол, ела отдельно.

      А потом, когда силы возвращались, устраивали «размывание рук»: Дарья и повитуха мыли руки вместе, обменивались крестами, целовались. Повитухе дарили платок, мыло, деньги — «на руки».

     И Дарья возвращалась к обычной жизни: корова, печь, муж, дети. Ещё один рот в семье, ещё одна пара рук в будущем. А через год-полтора родилась Агафьица — и всё повторилось: баня, свечи, заговоры, крик. Только во второй раз было легче — и тело привыкло, и страх притупился.


    Когда мужа убили,  она не плакала на похоронах. Стояла прямая, как жердь, и смотрела, как опускают гроб. А когда всё кончилось — пошла домой и затопила печь. Потому что дети хотели есть, а корова хотела доиться.

     Свадьба с Кузьмой научила её главному: брак — это не счастье. Это выживание. И когда через три года Игнат Судак решил женить на ней Онисима, она согласилась без колебаний. Потому что знала: одной с двумя детьми не выжить. А мужчина в доме — это руки, спина, защита. Даже если он её не любит. Даже если она его не любит. Даже если они оба несчастны.