Моментофон

# Моментофон, или Как Apocalyptica по подъездам с лифтиками шарастали

Было это в славном городе Ижевске, в четверг вечером, когда уже и звёзды покаказикали на небе, и ветерок пофорхукал меж панельных домов.

Группа Apocalyptica — четыре виолончелиста суровых, в чёрном всё, как подобает — сидела в подъезде номер семь и чай пила. Не простой чай, а с эвкалиптиком. От эвкалиптика носы у них зачихнюсали, глаза зачихнясили, и вообще весь подъезд зачихнэсился.

— Апчих! — сказал первый виолончелист.
— Апчух! — ответил второй.
— Апцисссс! — тонко выдал третий.
— А ну, не чихорькайте тут! — буркнул четвёртый. — Мне, может, тоже эвкалиптиком вдуло, но я ж не мыхоркаю!

И тут третий — он был самый задумчивый — сказал:

— Слышьте, а ведь из каждого такого чиха, из каждого апчуха и апциса — звук-то живой! Тёплый! Не то что в студии, где всё пресно и бамбусько. Вот если бы собрать все такие моменты-звуки в один инструмент...

— Какой ещё инструмент, ты чего бзнулся? — спросил первый.

— А такой, — сказал третий, — чтоб каждая нота не просто тембром звучала, а — моментом! Вот есть же справочник моментов, где все эти -ась-, -бам-, -вяк-, -гиск-, -драх- собраны. Знаете, «Справочник моментов для дурымов и дурымиц»? Его по подъездам с лифтиками ищут, говорят, кто-то нахомякал и заныкал.

И все четверо посмотрели на лифт.

---

Лифт был старый, бабушкин, с дверями, которые бамкали — «бам-бам-бам!» — и внутри пахло то ли кошкой, то ли чем-то катафуканным. Но Apocalyptica были не из пугливых. Они зашли в лифтик и поехали вверх.

На втором этаже — никого. Только бумажка на стене: «Не цавкай! Цавцен-цавцен мигать!» — видимо, про домофон.

На третьем — бабушка с кошкой. Кошка зыгыкала, бабка зыркнула и сказала:

— Вы чего тут, балдасину заббухали? Идите выше, тут вашего справочника отродясь не лежало. Может, на пятом поискали бы, а?

— Спасибо, бабушка, — сказали Apocalyptica и вежливо пиканькнули.

На пятом этаже — дверь открыта, а внутри парень в лосинах и с гитарой, на которой он даже не играл, а только шмякал по струнам — «шмяк-шмяк-шмяк». Увидел Apocalyptica и как загаркает:

— О! Apocalyptica! Я вас звиздышлюю! У вас виолончели — как гулвеликанские! А вы тут чего пандосняете?

— Справочник моментов ищем, — сказали Apocalyptica.

— А-а-а, — сказал парень, — это который с моментами? С -бам- и -тюх- и -зук-? Так он на восьмом этаже, у Антона. Антон — он дурым уже, третий год как. Все моменты знает, чепухенцию разводит, но толковый. И аккордеонист к тому же.

---

Антон жил на восьмом этаже. Дверь была обитана, с кошачьей царапучей дыркой внизу. Из-за двери доносилось:

— Бумбесина! Канализуха! Мордотыкало! Каказынище!

Apocalyptica постучали. Антон открыл — маленький, лысый, без очков, гладкоголовый, как маяк, а глаза — что лампады, горят. За спиной, на стуле, стоял аккордеон, старый, потёртый, обклеенный этикетками от эвкалиптового чая.

— Вы за справочником? — спросил он, не дожидаясь. — Заходите. Я уже три года как дурым. Ыыыый, я дурым! — и захохотал так, что у четвёртого виолончелиста струны зымигали.

Антон вытащил из-под дивана толстую тетрадь и раскрыл:

— Вот. Моменты А: -ась-, -ас-, -аст-, -асть-, -асин-... Моменты Б: -бам-, -бом-, -бум-, -бях-, -бяк-, -бац-... Моменты В: -вяк-... Моменты Г: -гиск-, -ган-, -гань-...

— Тихо-тихо, — сказал первый виолончелист. — Мы не читать пришли. Мы строить пришли.

— Строить? — Антон аж лысиной блеснул. — Что строить?

— Моментофон, — сказали все четверо хором, и эхо по подъезду как драндыснуло — «фоном-фоном-фоном...»

---

## Как строили моментофон

Антон был не просто дурым, а дурым с руками. Он достал свой старый аккордеон, погладил по мехам и сказал:

— Вот что. Аккордеон — это же карманный орган. Меха дышат — звук живёт. Язычки дрожат — нота поёт. А если вместо обычных язычков поставить моментоязычки — чтобы каждый на свой момент отзывался?

Он достал из ящика моток проволоки, пассатижи и справочник. Открыл на Moments Б:

— -бам-, -бом-, -бум-, -бях-, -бяк-, -бац-, -бэц-, -буц-, -быц-, -бец-, -бгиск-, -бух-...

И стал вырезать из жести маленькие язычки. Каждый язычок — с выгравированным


моментом. Один язычок — «бам», другой — «бом», третий — «бух», четвёртый — «бгиск» (этот Антон долго вырезал, потому что -бгиск- — момент хитрый, буквы г и и столкнулись, и пришлось их мирить через паяльник).

Потом он вскрыл аккордеон, вытащил старые язычки — они зякнули и притихли — и вставил моментоязычки. На правой клавиатуре, где мелодия, — моменты повыше: -чих-, -зук-, -тюх-, -пых-, -шмяк-, -вяк-. На левой, где басы, — моменты пониже и потяжелее: -бам-, -драх-, -бух-, -мор-, -дух-. А меха — те же самые, родные, только теперь они качали не воздух, а моменты.

— Смотрите, — сказал Антон и растянул меха. Аккордеон выдохнул: **«Бууумбухлястик...»**

Apocalyptica переглянулись. Первый виолончелист взял свою виолончель, провёл смычком — она ответила обычным тёплым звуком. Тогда Антон подсоединил от моментофона тонкий провод к виолончели — и она как чихнёт!

— Апчух! — сказала виолончель.

— Апчух! — сказала вторая виолончель, хотя к ней провод ещё не подсоединили.

— Апцис! — сказала третья, скромно.

— ... — сказала четвёртая, но все поняли, что она тоже апчухнула, просто стеснялась.

Антон сел, надел лямки, растянул меха — они зашумели, за moments-шипели, — и нажал на правой клавиатуре клавишу с моментом -чих-. Моментофон выдал: **«Чих!»**

Нажал соседнюю — -чах-: **«Чах!»**

Потом -чух-: **«Чух!»**

Потом скользнул по трем клавишам разом: **«Чиха-чихань!»**

И виолончели (теперь - даже "Виолончухи") подхватили:

— Апчух! — первая.
— Апчух! — вторая.
— Апцис! — третья.
— Аптюх! — четвёртая, наконец расхрабревшись.

И вот заиграла музыка — не музыка даже, а моментосимфония. Моментофон дышал мехами, как большой зверь, и выдавал: «бам-бам-бумбесина! зук-зук-канализуха! драх-драх-мордобрыс!» — а виолончели поверх тянули «апчух-апчух-апчих-апцис», и всё это вместе звучало как будто оркестр играющих котов, которых одновременно чешут, кормят и пугают пылесосом.

---

## Концерт в подъезде

На шум сбежались жильцы. Бабушка с третьего этажа пришла с кошкой. Парень в лосинах с пятого этажа — с гитарой, которую опять шмякал. Ещё кто-то пришёл, кто — непонятно, может, из подвала, может, с крыши, может, из лифта вывалился.

Все слушали.

Apocalyptica играли «Nothing Else Matters» — но теперь она звучала так:

— Апчух-апчух, — тянула первая виолончель.
— Бумбухлястик, — приговаривал моментофон, и Антон лысиной блистал в такт.
— Чиха-чихань! Чиха-чихань! — отбивал он на правой клавиатуре, а левая бубнила: «драх-драх-мор-мор».
— Апцис-апцис, — поддакивала третья виолончель.
— Зук-зук-мордотыкало, — выдавал моментофон на соло, и меха растягивались до предела, как щёки хомяка, который нахомякался.

Бабушка прослезилась и сказала:

— Вот это я понимаю. А не то что ваша попса-пампяха.

Парень с гитарой шмякнул по струнам последний раз и сказал:

— Ыыыый. Это ж настоящий смехосинтезатор. Моментофон. Не инструмент, а мечта дурыма.

Антон встал, поклонился, лысина его сверкнула в подъездном свете, и сказал:

— Вот, смотрите, я — дурым. И я сделал моментофон. А кто играет на моментофоне — тот дурым в квадрате. Дурындусык!

Все засмеялись. В подъезде стало тепло, как от чая с эвкалиптиком, и даже лифт, обычно бамкающий, тихонько прозвенел: «дюнь-дюнь» — будто тоже чихнул от эвкалиптика.

---

А справочник моментов Антон не убрал. Положил на подоконник, рядом с заваркой и старым аккордеоном, из которого моментоязычки тихонько постукивали сами по себе: «тюх-тюх... бам... чих...» — как будто спали и видели моментосны.

Потому что, сказал Антон, — завтра, может, ещё кого дурымом сделаем. Приходите, мол, в подъезд с лифтиками — моментофон не спит, виолончухи апчухают, а чай с эвкалиптиком всегда горячий.

И все разошлись по квартирам, и всю ночь с восьмого этажа доносилось тихое:

— Чиха-чихань... чиха-чихань... апчух... апцис... бумбухлястик...

И это было, пожалуй, лучшее, что когда-либо звучало в подъезде номер семь.

*Вот так, бумбухлястики и чепуфендрики, — моментофон родился. Всем дурымам поклон, а моментам — вечная память и вечное звучание.*