Философское оправдание армейской муштры

Философское оправдание армейской муштры
Вселенная как часовой механизм

В XVII веке в сознании европейцев произошёл великий переворот. Средневековый мир, населённый таинственными силами и подчинённый скрытым замыслам Бога, постепенно уступал место другому миру — закономерному, вычислимому и предсказуемому.

Галилей показал, что движение физических тел можно описывать математическими формулами. Декарт представлял материальный мир как огромный механизм, все части которого движутся в соответствии с неизменными законами. Животных он также считал сложными автоматами. Наконец, Ньютон создал систему механики, позволявшую одними и теми же законами объяснить падение камня, движение пушечного ядра и обращение планет вокруг Солнца.

Особенно сильное впечатление производила возможность предсказывать движение небесных тел. Если можно заранее вычислить положение планеты или наступление затмения, значит, Вселенная действует не по капризу, а по строгому расписанию.

Главным образом эпохи стали часы.

Часы состояли из множества колёс, пружин и рычагов, но все эти детали двигались согласованно и создавали единый порядок. Вселенная представлялась гигантским часовым механизмом, а Бог — великим часовщиком, который создал его, завёл и установил законы его движения.

К концу XVII и особенно в XVIII веке механистическое мировоззрение вышло за пределы физики. Оно овладело умами значительной части образованной Европы. Механические модели начали применять не только к природе, но и к человеку, государству и обществу. Если правильно определить место каждой детали и заставить её выполнять предназначенную ей функцию, можно построить разумно организованную систему.

Человеческий организм представляли машиной. Государство называли машиной. Чиновников рассматривали как части административного механизма. На мануфактурах производство разделяли на простейшие повторяющиеся операции. В 1748 году Ламетри даже выпустил книгу с вызывающе ясным названием — «Человек-машина».

Машина перестала казаться чем-то бездушным и пугающим. Напротив, для образованного человека XVIII века она воплощала точность, разум и победу порядка над хаосом.

Армия, которую невозможно было заставить двигаться

Между тем европейские армии быстро увеличивались. На поле боя требовалось управлять уже не десятками рыцарей и не небольшими отрядами наёмников, а тысячами и десятками тысяч людей.

Большинство солдат не были образованными и сознательными гражданами, добровольно защищавшими своё отечество. В армии попадали завербованные крестьяне, городские бедняки, иностранные наёмники, бродяги, а иногда люди, которых практически насильно отправляли на службу. Многие плохо понимали цели войны, не испытывали любви к своему государю и при удобном случае готовы были дезертировать.

Офицер должен был заставить эту разнородную массу не разбежаться под огнём и действовать как единое целое.

Этого требовало и тогдашнее оружие. Гладкоствольное кремнёвое ружьё стреляло сравнительно неточно, заряжалось медленно и нередко давало осечку. Одиночный выстрел редко решал исход сражения. Эффект создавал залп: сотни солдат должны были почти одновременно поднять ружья, прицелиться и выстрелить.

После этого нужно было, не нарушая строя, выполнить длинную последовательность действий: достать патрон, надкусить бумажную оболочку, насыпать порох, забить заряд шомполом, взвести курок и снова приготовиться к стрельбе. Всё это происходило под огнём противника, среди дыма, грохота, криков и падающих рядом людей.

Армия нуждалась в согласованности. Но согласованность требовала, чтобы отдельный человек временно отказался от собственной воли. Солдат не должен был решать, когда ему заряжать, стрелять, шагать, поворачиваться или отступать. Решение принимало командование, а тело солдата должно было немедленно его выполнить.

Так возникла объективная потребность в муштре.

Как философию призвали на военную службу

Армейское начальство получило от механистической философии не саму идею строевой подготовки — она возникла раньше и имела практические причины. Философия дала муштре нечто другое: образец, язык и интеллектуальное оправдание.

Если Вселенная представляет собой совершенный механизм, почему армия не должна быть устроена по тому же принципу?

Командующий становился часовщиком. Офицеры передавали движение от главного механизма к отдельным частям. Полки, батальоны и роты превращались в колёса и шестерёнки, а солдат — в мельчайшую, но точно действующую деталь.

Армия должна была двигаться с точностью часов.

Военные уставы стали раскладывать каждое действие солдата на отдельные движения. Определялось, как он должен поставить ногу, повернуть голову, держать ружьё, извлечь шомпол и вернуть его на место. Для каждой операции существовала команда, для каждой команды — строго установленное движение. Разные люди должны были выполнять его одинаково и одновременно.

Прусская армия Фридриха Великого стала наиболее законченным воплощением этой идеи. Заряжание ружья разбивалось на множество отдельных приёмов, огонь вёлся не по индивидуальному решению солдата, а по команде, а подразделения должны были перестраиваться с почти геометрической точностью.

Разумеется, генералы не собирали философов и не поручали им разработать новый строевой устав. Не существовало приказа: «В связи с успехами механистической философии с завтрашнего дня считать солдата деталью машины». Связь была тоньше и глубже.

Философы, учёные, монархи и генералы жили в одной интеллектуальной атмосфере. Они одинаково восхищались точностью, симметрией, измерением и управляемостью. Механистическая философия подсказала армейскому начальству, что превращение множества людей в единый механизм не только полезно, но и разумно, прогрессивно и почти научно.

Первоначально муштра была средством: солдат учился синхронно заряжать ружьё, стрелять и сохранять строй. Но постепенно средство превратилось в самостоятельную ценность. Если согласованность полезна, значит, ещё большая согласованность должна быть ещё полезнее. Если одинаковый шаг помогает подразделению двигаться, значит, идеально выпрямленная нога и вытянутый носок должны свидетельствовать о ещё более совершенной армии.

Практическая необходимость незаметно переросла в культ механической точности.

Образованный человек XVIII века, наблюдая за идеально марширующим полком, видел не только унижение солдат и подавление человеческой личности. Он видел торжество разума над хаосом. Перед ним находилась уменьшенная модель правильно устроенной Вселенной: тысячи отдельных тел подчинялись единому закону и двигались как один человек.

Если бы господствующая философия была иной — если бы она ставила выше всего индивидуальность, естественность и самостоятельную инициативу, — строевая подготовка всё равно сохранилась бы как военная необходимость. Но чрезмерная муштра, многочасовые бессмысленные упражнения и превращение солдата в автомат вряд ли пользовались бы таким уважением среди образованных людей.

Механистическая философия не создала армейскую муштру. Она сделала больше: превратила её из вынужденного военного средства в зримое воплощение разумного порядка.

И только после этого армия начала вытягивать носок не потому, что без этого невозможно победить неприятеля, а потому, что хорошо отлаженный механизм должен ещё и выглядеть совершенным.