Сопрано

Эту историю я и несколько прохожих случайно наблюдали в одном из итальянских магазинчиков текстиля в Риме, куда вошли с улицы, застигнутые проливным осенним дождем.

Вместе с нами в стеклянные двери нарядного бело-розово-палевого магазина с неуловимым запахом утонченной респектабельности вломилась странная процессия. Впрочем, в такой дождь чему и удивляться.

Следующее происходило на фоне живописных драпировок домашнего  тюля и груд постельного белья, среди соломенных кресел и светлых коробов, кремовых роз в вазонах. Это был рай очага в представлении женщины, богатой, бедной ли, замужней или вдовы, молодой или старой.

Процессия едва ли вписывалась в райский интерьер. Впереди - седеющий негр двухметрового роста, аристократичный, худощавый, с точеным узким лицом вроде масок с озера Чад. За ним - взволнованно семенящая хозяйка магазина с жестами, выражающими крайнюю степень благоговения, которая очевидно знала, кто он и его ждала; за ними еще несколько человек в темной и дорогой одежде, свита знаменитости, играющая своего короля.

Кто-то из прохожих узнал его: да это же Том Волкер, американский актер, мастер смеха и слез, автор изысканных  пародий на звезд  из мира большой  музыки и искрометных эстрадных номеров. Он давно эмигрировал в Италию и всё ещё собирает большие залы.

Никто не решился попросить автограф. Том заметно не находил себе места. Белки его глаз метались по лицу как белые ночные бабочки,  желваки двигались, руки ходили ходуном, а тело не желало принимать определенное положение в пространстве.

Причина его крайнего возбуждения быстро стала понятна. В магазине ему назначила встречу женщина. Она написала только: приходите в 11, наклеив рекламу магазина на обороте старой потертой визитки Орнелы Ротти.

- Я пришёл, - возмущено, но и сдержанно делился он, - посмотреть на эту самозванку, которая позволила себе  назваться великой певицей. Ее имя теперь почти что стерто. А когда -то оно гремело в Европе, открывало все оперные залы одним дуновением.

Такого меццо-сопрано не было ещё ни у кого в истории... Я начинал газетчиком, упрямым черным мальчишкой, что охотился за первыми голосами, чтобы сделать фото и черкнуть о них пару строк в завтрашний номер... Орнелла пела божественно... Я писал о ней 358 раз...

И когда я уже сам был богат и известен, я говорил о ней в своих интервью как о чуде человеческой истории.... И вот теперь какая-то наглая шваль выдает себя за неё...

Сделав три круга среди тюля и кремового поплина, Том упал в плетеное кресло и подхватил свое красиво стареющее лицо руками, точно уговаривая его сдержать эмоции.

Ровно в 11 часов и пять минут первая тяжелая стеклянная дверь распахнулась, и вошли еще несколько спасающихся от дождя.  Между первой и второй дверью пришедшие зашуршали плащами и зонтами, вода стекала на пол. Одна пожилая дама стягивала плащ с другой, сворачивала его и убирала в какой-то причудливый саквояж.
Вдруг они быстро вошли и сели рядом с Томом.

Ни слова не было сказано. Дама и ее спутница все еще приводили в порядок одежду и смотрели вниз. Надо было видеть лицо Тома, чтобы понять, что происходит что-то сверхъестественное.

Женщина была старой, но ее красота этого презрительно не замечала. Лицо в обрамлении темных волос, идеально причесанных и блестящих, и неважно, крашеных ли, излучало ровный и сильный свет.  Точеные руки как отшлифованные предметы высокого искусства - не ремесла - некрепко держали маленькую сумочку-торбу, причудливо украшенную  неведомым старым кутюрье, очевидно, очень известным.

Выражение скорби и отвращения к настоящему на лице Тома сменилось каким-то хаосом. Его лицо как радиоприемник передавало всю мимику и гримасы, что он совершил в жизни и на сцене и никак не слушалось его, и в конце концов приняло какое-то совсем детское выражение.

Он не понимал, что сделать, что сказать, приказал своим присным забрать и высушить плащ пришедшей и смахнуть с ее плеч случайные капли.
Затем он зачем-то забрал из ее рук дорогую крошечную сумочку и начал разглядывать и вертеть в своих  длинных черных пальцах, пластичных, точно механизм на шарнирах.

Он был как ребенок, которому наконец дали в руки желанную игрушку, а он не понимает, как к ней подступиться и боится к ней прикасаться.

Низким грудным голосом старая усатая итальянка-компаньонка произнесла приличествующие фразы о том, что госпожа Орнелла читала все статьи Тома о ней и выражает признательность, и прочее, прочее.

Дождь кончился, в стекло ударило солнце, осветило розово -кремовый постельно-домашний  рай, деликатно обойдя соломенные кресла, где сидели двое, над которыми столпились их спутники и случайные люди.

Мы вышли на воздух, пьянящий особым осенним озоном, настоянным на платановых листьях и чем-то неопределимом ещё.

Итальянские газеты позже писали, что Том и Орнелла вышли из магазина текстиля рука об руку, сели в лакированный форд и больше никогда не расставались.

До самой смерти, которая настигла ее пятью годами позже, он был рядом, предвосхищая каждое ее намерение.

О чем они говорили, а главное, как происходили их беседы, пресса умалчивала. Орнелла давно потеряла голос, а после нескольких операций и вовсе утратила дар речи и жила в полной безвестности и нищете.

Разговор их взглядов на сатиново-поплиновом фоне занавесок и покрывал в момент самого сильного шквала дождя убеждал, что слова  между двумя говорящими не так уж важны.

Была музыка, так много музыки и тишины, а больше всего можно было прожить в миге от затихающей мелодии до аплодисментов.