Я не успела с ней попрощаться

5 июня 2026 года умерла Вингелена Си.
Елена Полякова.
Брунгильда.
Та, с которой мы переписывались, обменивались стихами, музыкой, видео, мыслями о Боге, жизни, творчестве, страхах и надежде.
А я узнала о её смерти из социальных сетей.
Не от близкого человека.
Не успев сказать: «Лена, прощай».
Наверное, именно это и есть одна из самых странных жестокостей смерти: она не спрашивает, закончен ли разговор.
Иногда человеку кажется, что впереди ещё обязательно будет сообщение. Ещё голосовое. Ещё песня. Ещё: «Юлечка, привет». Ещё возможность ответить не наспех.
А потом выясняется, что последнее сообщение уже было последним (это было 16 января 2026 г)
Просто ты этого не знал.

Когда я перечитываю нашу переписку теперь, после её смерти, я вижу Елену немного иначе.
Не потому, что смерть изменила её.
Она изменила мой взгляд на написанное ею.
Раньше я читала её слова как поток — порой стремительный, противоречивый, тревожный. Она металась между объяснениями, верой, страхом, медициной, мистикой. Ей хотелось понять, что с ней происходит, почему тело пугает её, почему внутри так много тревоги, откуда берутся ощущения, которые она сама не всегда могла объяснить.
Но за всем этим я теперь слышу один и тот же вопрос:
«Как мне снова найти дорогу к себе?»
Она искала Бога.
Искала любовь.
Искала человека рядом.
Искала дом.
Искала своё новое предназначение.
И, может быть, прежде всего — искала способ продолжать жить, когда жить становилось трудно.

У неё было удивительное свойство: даже когда ей было страшно, она продолжала создавать.
Песни приходили к ней одна за другой.
Слова требовали музыки.
Музыка — голоса.
Голос — слушателя.
Она могла говорить о тревоге, а через некоторое время прислать мне новую песню.
Могла рассказывать о болезни — и тут же думать о клипе.
Могла сомневаться в будущем — и одновременно строить какие-то новые творческие планы.
В этом была её особенная сила.
Не спокойная сила человека, который всё понял.
А сила человека, который не перестаёт искать.
И потому сейчас особенно пронзительно звучат её произведения.
В «Порче» — тревога и ощущение борьбы с чем-то тёмным.
В «Олеге» — память о человеке, ушедшем раньше неё.
В «Молитве Брунгильды» — обращение вверх, туда, где человек ищет защиту, когда уже не может защитить себя сам.
А в «Жадности», о которой мы говорили, есть особенно странное послевкусие теперь, когда я знаю, что Елены больше нет.
Я не хочу объявлять этот текст предчувствием собственной смерти. Это было бы слишком просто и, наверное, несправедливо по отношению к ней.
Но я не могу не заметить, насколько часто в её творчестве возникала тема границы — между здесь и там, между жизнью и чем-то за её пределами, между человеком и неизвестностью.
И теперь эти строки читаются уже не только как художественный образ.
Они становятся частью её голоса.

Самое страшное для меня — последнее письмо.
Не последнее в смысле прощания.
Наоборот.
В нём нет прощания.
Я написала ей о том, что сама вхожу в новое время, ищу себя, пытаюсь успокоить свой «горячий мозг».
А она ответила:
«Я тоже ищу себя. Немного запуталась. Не понимаю целей, видения будущего. В растерянности. Но верю, что обрету новое знание. Всевышний укажет новый путь».
Вот это и осталось между нами.
Не «прощай».
Не «мне осталось недолго».
Не «я ухожу».
А:
«Я тоже ищу себя».
И:
«Верю, что обрету новое знание».
И:
«Всевышний укажет новый путь».
Как же теперь хочется написать ей:
«Лена, ты нашла его?»
Но сообщение уже некому отправить.

После её смерти я стала думать ещё об одной вещи.
Мы почему-то привыкли считать последним разговором тот разговор, который происходит непосредственно перед уходом человека.
Но, возможно, последним становится совсем другой разговор.
Тот, который мы сами однажды перечитываем после смерти.
И вдруг понимаем:
вот здесь человек был ещё рядом.
Вот здесь он смеялся.
Вот здесь тревожился.
Вот здесь присылал песню.
Вот здесь благодарил.
Вот здесь говорил о Боге.
Вот здесь ещё надеялся.
Вот здесь ещё искал себя.
И потому переписка — странный вид памяти.
Она сохраняет не только слова.
Она сохраняет присутствие.
Я могу открыть экран и снова увидеть её «Юлечка».
И на мгновение кажется, что между нами не прошло ничего.
Что она сейчас ответит.
Что я сейчас отвечу.
Что впереди ещё целая жизнь переписки.

Мне больно от того, что я не успела с ней попрощаться.
Но, может быть, прощание — не всегда последняя встреча.
Иногда прощание начинается позже.
Когда мы впервые произносим имя ушедшего не в настоящем времени.
Когда перестаём ждать от него нового сообщения.
Когда понимаем, что теперь должны сами нести дальше то, что он оставил.
Елена оставила песни.
Оставила стихи.
Оставила свой голос.
Оставила Брунгильду — имя, в котором было столько её внутренней мифологии.
Оставила Вингелену — имя, родившееся из озера, воды, дороги, байдарки, движения.
И оставила мне несколько страниц переписки, которые теперь стали для меня чем-то большим, чем просто переписка.
Это — маленький кусочек её жизни.
И, может быть, мой долг перед ней теперь очень простой:
не дать этому кусочку исчезнуть.
Не превращать её в красивую легенду.
Не придумывать за неё того, чего она не сказала.
Не делать из её смерти загадку.
А помнить живую.
Ту, которая боялась.
Ту, которая искала.
Ту, которая ошибалась.
Ту, которая верила.
Ту, которая любила музыку.
Ту, которая хотела быть услышанной.
Ту, которая в самом конце нашего разговора не поставила точку.
Она написала:
«Я тоже ищу себя».
И, может быть, именно поэтому я не хочу заканчивать это эссе словами «прощай, Лена».
Я скажу иначе:
Спасибо тебе за то, что однажды ты написала мне «Юлечка».
Я услышала.
И теперь, когда тебя уже нельзя услышать в ответ, я буду читать тебя дальше.
По стихам.
По песням.
По строчкам нашей переписки.
По тому следу, который человек оставляет после себя не тогда, когда уходит, а тогда, когда его продолжают помнить.

https://rutube.ru/channel/29903338/?utm_source=chatgpt.com