Высота 2248. Глава 17

Глава 17. Вечер в хату!

     Тройной поворот ключа в двери… Значит, время моё пришло. Надзиратель окинул предвариловку взглядом, заглянул в бумажку, гаркнул:

     — Подследственный Кованов, с вещами на выход!

     Выхожу в коридор. Вернее в «продол». Так он на жаргоне называется. И снова, как на автомате:

     — Вперёд! Стоять! Лицом к стене! Вперёд!

     Прошли три решётчатые двери и остановились у медсанчасти. В первой комнате — шмон. Обыск, обычным языком. Раздели догола. Перетрясли все вещи в сумке, прощупали каждый шов на одежде. Заставили открыть рот и проверили, не прячу ли я чего-то там. Потом пять глубоких приседаний. Оказывается, что в заднем проходе ушлые заключённые тоже могут пронести запрещёнку.

     Перехожу во вторую комнату. Там врач. Или не врач. Пожилой мужик с пропитой физиономией в замызганном халате. Проверять начал с задницы, буркнув себе под нос: «Хорошо. Целка». Проверил голову на наличие вшей и гнид, бегло осмотрел и спросил:

     — Жалобы есть? Жалоб нет. Шагом марш в душ.

     Далее в третью комнату. Огромная душевая. Четыре трубы под низким потолком. От них вниз свисают краны с рассеивателями. Обмылки хозяйственного мыла лежат в тазике на полу. Полотенец нет. Моюсь, а вытереться нечем. Полотенце осталось в сумке. Помылся. Стучу в дверь, на которой написано крупно «Выход из душа». Выхожу в небольшой коридор со скамейками. Там уже моя сумка и мой сопровождающий надзиратель. К сумке прибавились матрас, тощая подушка и застиранное постельное бельё с армейским одеялом.

     — Вперёд! Стоять! Лицом к стене! Вперёд! Вперёд! Стоять! Лицом к стене! Вперёд! Вперёд! Стоять! Лицом к стене! Вперёд!

     Так и добрались до третьего этажа. У камеры №300 «дубак» уткнул меня лицом в стену и прошипел в спину:

     — Хата на восемнадцать человек. Сейчас в ней двадцать. Как себе будешь место искать, мне похер. Будешь бузить — сгною в карцере. Понял?

     Я молча кивнул головой. Не тронь г**но — вонять не будет. «Дубак» открыл сначала кормушку и гавкнул внутрь камеры:

     — Отошли от двери! Открываю!

     В лицо ударил ядрёный запах табака и пота…

     Двухэтажные шконки в хате стояли не вдоль стен, а Г-образно занимали центральную часть. Перед ними, ближе к двери, стол со скамьями. Справа — параша. На стене напротив — два зарешёченных окна, прикрытые металлическими коробами, практически лишающие помещение дневного света.
     Захожу, останавливаюсь у двери и, как учил Тимофей Иванович:

     — Вечер в хату, люди добрые!

     Как прицепилось к приветствию «люди добрые», сам не пойму. Со шконок стали подниматься сидельцы, дабы посмотреть на новенького. Кто-то даже захихикал. С нижней шконки вершины «Г» поднялся мужчина лет пятидесяти, раздетый по пояс. Сел и долго смотрел на меня. Он смотрит, а я молчу. Он в глаза, и я в глаза. Больно пронзителен взгляд его тёмных глаз. А я не отвожу. Думаю себе: «А вдруг сочтёт за борзоту или агрессию? Нет! Отводить не буду. Будь, что будет!»

     А мужчина весь расписной. Живого места на теле нет. Перстни на пальцах, звёзды на плечах, купола на груди, богородица с младенцем на левом плече, распятие на правом. Тот ещё сиделец. Наверное, он и есть смотрящий.

     — Добрые, говоришь? Ну, проходи. Какой масти будешь?
     — Мужик.
     — Мужик? Это хорошо. Только масть делом надо доказать. Первоход?
     — Первоход.
     — Закрыли за что?
     — Двести сорок вторая.
     — Понятно. Ну, занимай шконку надо мной. Белый! — крикнул он через плечо — Шмотки с крыши убери!

     Молодой парень убрал сумки и одежду с верхней шконки. Я расстелил матрас, положил бельё сверху. Из сумки достал кое-что съестное, три пачки сигарет и пачку чая. Положить на стол? Или нет?

     — Ребята, не побрезгуете? От всей души. На новоселье.
     — Клади на стол, — сказал смотрящий — По-человечески поступаешь. Как зовут?
     — Александром…
     — Меня Геша кличут. Погоняло такое. Я за этой хатой приглядываю. Короче, Саня, здесь нормальные бродяги и мужики квартируют. Чёрт только один — Вовчик. Вон он, у параши сидит. Он с воли таким заехал и сам на парашу присел. Правила знаешь?
     — Знаю. Хороший человек в предвариловке уму-разуму научил. С триста третьей на этап пошёл.
     — Не Тимофей ли Иванович? — встрепенулся Геша.
     — Он самый…
     — Он за тебя уже маляву загнал, что человек ты нормальный. Как жить собираешься? В семейку заезжать будешь?
     — Жить буду нормально. Пока подумаю.
     — Дело твоё. Кидай кости и отдыхай.

     Я расстелил постель. Привёл в порядок сумку так, чтобы она помещалась под голову. Увидев мои хлопоты, Геша дал совет:

     — Хавчик на стол положи. Вот сюда. И полотенцем или платочком носовым прикрой. Никто не возьмёт без твоего ведома.

     Я так и сделал. И только собрался на своё место, Геша снова ко мне:

     — Ты, одёжку-то, на вошек проверь на всякий случай. Посмотри по швам хорошенько. А то, вдруг, из предвариловки к нам лишний «пассажир» заехал. Смотри хорошенько. Если вошки пойдут от тебя по хате, съедешь к Вовчику на парашу.

     Пришлось перебрать все вещи в сумке, раздеться и тщательно проверить всю одежду на себе. И подмышки, и в паху, и даже голову расчёской на своё вафельное полотенце вычесал. Слава Богу, «пассажиров» не было. Перспектива переселиться со шконки на пол отпала сама собой. Только после этого я спокойно улёгся на своё место. Странно, но никто никаких вопросов мне не задавал. Видимо, Гешу все уважали и боялись.

     Придремал… Разбудил меня радостный гомон и звон алюминиевых тарелок. Ужин! Поднялся и занял очередь к кормушке из которой доносился запах жареной рыбы и, кажется, картофеля.

     Подошла моя очередь. Раздатчик спросил фамилию и сунул мне миску с картофельным пюре и жареным минтаем. Жиденького чая плеснул в кружку и говорит: «Так как ты только заехал, пайку хлеба завтра получишь. На весь день».
     Хлеб у меня ещё был. И разносолы разные. Геша посадил меня ужинать в первую смену напротив себя. Я из своих харчей кое-что предложил своим сокамерникам. Только после одобрительного кивка Геши к моим гостинцам потянулись руки.

     — Куришь? — спросил Геша.
     - Нет, - отвечаю - В детстве пробовал. С пацанами. Не понравилось.
     — И хорошо, и плохо. Хорошо, что лёгкие здоровые. Плохо, что здесь курят практически все.
     — Переживу как-нибудь. До суда, а там… Как Бог даст.
     — Верующий что ли?
     — Не сказал бы. Как все. Прабабка в детстве сама в речке покрестила.
     — Ясно. Куревом богат?
     — Есть маленько.
     — Ты зазря курево не свети. И не давай никому. Здесь у всех есть. Пусть не прикидываются. Судя по статье, денег у тебя нет. И быть не может. Значит, в лавке не отоваришься. И, судя по всему, с воли тебя никто не подогреет. Поэтому гляди, если хлеба хватать не будет, можешь выменять у баландёров. Пачка сигарет без фильтра — дневная пайка. С фильтром — булка чёрного.
     Кивнул я головой и думаю: «Ну, на восемь булок хлеба у меня запас курева есть».

     Некоторое время спустя после ужина, сидельцы потянулись на парашу, предупреждая сокамерников возгласом: «Никто не ест?» Курили, разговаривали, читали книги и газеты. Я улёгся на своё место и смотрел в обшарпанный белый потолок. Потом закрыл глаза и стал дремать. Чувствую, кто-то рядом. К смотрящему наклонился накачанный парень лет двадцати пяти в чёрной майке.

     — Геша, я присяду?
     — Давай.
     А дальше шёпотом. Я уши навострил. На всякий случай.
     — Геша, а это по понятиям, что ты автоматчика рядом с собой положил?
     — Предъявляешь что ли?
     — Нет. Что ты? Но, как-то стрёмно это. Ему место рядом со шнырём.
     — Твоя, сто вторая, конечно, уважаемая статья. Но тебе, первоходу, она не даёт никакого права разруливать ситуацию. Что да как, я здесь решаю. Понял?
     — Понял.
     — Только попробуйте пацана тронуть. За него Тимоха подписался. Он вор уважаемый. В людях разбирается и туфту гнать не будет. Так что скажи своей семейке, чтобы хвост прижали и не вякали не по делу.
     — Всё, Кеша, всё. Замётано.

     Здоровяк обошёл ряд шконок и забрался на второй этаж. Там сидели двое молодых пацанов. Они зашушукались, и я понял, что это и есть семейка. И здоровяк, видимо, в этой семейке за главного.
     Я мысленно поблагодарил Тимофея Ивановича за такую поддержку и уснул.

     Дни однообразные тянулись один за другим. Пролетела неделя, за ней другая. Я, как велено, больше помалкивал и слушал. Слушал разные истории, в которые верилось порой с трудом. Но всё было на самом деле.

     Того самого здоровяка звали Денис. Он служил в пожарной охране. Как-то возвращался со смены домой, двое решили отнять у него авоську с водкой. Денис не отдал. Пригрозили ножом, а он этим ножичком этих двоих и почикал. До смерти.
     Двое салаг при нём были его шестёрками, хотя считали себя полноправными членами семейки. Один влетел за грабёж в составе группы, второй обнёс чужую квартиру со взломом. Все трое ждали допросов, обвинительного заключения и суда. Сроки им грозили серьёзные.

     Сам Геша называл себя вором. Заезжал на четвёртый срок. Но лишних вопросов ему никто не задавал. И даже не пробовал.
     Остальные сокамерники — хулиганы, алкоголики, мелкие воришки, угонщики и дебоширы. Так себе братва. Но, главное, не опасные. Все ждали своей участи, не задирая хвоста и не самоутверждаясь.

     Днём играли в шахматы и шашки. Денис со своими перекидывался в картишки, которые потом прятал в матрас. За карты можно было в карцер загреметь. Несколько раз предлагал мне сыграть на сигареты, но я отказывался. Понимал, что эта сыгранная компашка до хорошего не доведёт. По воскресеньям приносили устаревшие газеты и книги из тюремной библиотеки. Вот, именно книги меня и радовали. Радовали и отвлекали от грустных мыслей и камерных разговоров.

     Как-то душной, прокуренной ночью я проснулся с непонятным чувством тревоги. Стал возиться с боку на бок, но заснуть не получалось. Слышу снизу голос смотрящего Геши:

     — Хорош вошкаться. Чё не спишь?
     — Не знаю… Чего-то муторно на душе.
     — Чифирнём?
     — Не пробовал ни разу. Так, за компанию посижу.

     Геша засунул руку под наволочку своей подушки и вытащил пучок тряпичных ленточек. Видимо, кусок простыни пошёл на это дело. Ловко сплёл из них короткую косичку. Насыпал в закопчённую кружку добрую жмень заварки, налил воды. Я с интересом наблюдал за этит шаманскими действиями. Что дальше?
     Геша запалил косичку зажигалкой и скомандовал:

     — Бери тряпку и держи чифирбак.

     Ухватив кружку, я стал наблюдать, как Геша шаманит этим самодельным факелом. Кружка начала закипать. Взмокшая заварка поднялась шапкой. Геша убрал фитиль, глядя как всё это медленно оседает. Ту же процедуру проделал ещё дважды.

     — Ставь на стол.

     Я поставил кружку, а смотрящий накрыл её пластмассовой крышкой и полотенцем. Сел напротив и закурил. Сидим, молчим. Затушив окурок в самодельной пепельнице, и откашлявшись, Геша первым нарушил тишину:

     — На, гляди. Это малява от Тимохи Чёрного, — он протянул мне свёрнутую бумажку.

     Разворачиваю. Читаю: «Бродяги, скоро к вам заедет солдат-связист. Зовут Саня. Родом с Алтая. Я за него подписываюсь. Мужик нормальный. Поступите по беспределу — сами знаете, что с вами будет. Т.Ч.»
     Геша взял у меня этот листочек, поджёг и бросил в пепельницу.

     — Что думаешь по этому поводу?
     — Думаю, что это хорошо.

     Смотрящий засмеялся, снял с кружки полотенце и крышку и немного отхлебнул чифира. Кружку протянул мне. Увидев моё замешательство, приободрил:

     — Не дрейфь. Сколько сможешь. Насильно заставлять не буду. Просто понимай, что чифернуть со смотрящим не каждый достоин. Это привилегия.

     Я немного отхлебнул. Хинин сплошной. Очень горько. Следом за мной отхлебнул Геша. Крякнул и снова закурил, махнув мне головой: «Давай ещё». После третьего глотка этой привилегии больше не хотелось.

     — Погоди, скоро торкнет и мотор запустит, — поучал Геша — Думай, что это лекарство. Не тошнит? Ща сосуды расширит, тепло потечёт по венам. Балдей! Это, конечно, не моё дело. Но знать, кто, чем дышит — моя обязанность перед братвой. Что за байда у тебя приключилась?
     — В двух словах? Прапор бухой грязно оскорбил мою мать и первым ударил. Я махнул рукой и… в двух местах челюсть у него лопнула.
     — Прямо-таки просто махнул? — недоверчиво улыбнулся Геша — хороший размах получился.
     — Примерно вот так. Он меня в грудь, а я сверху вниз, — описав дугу рукой, показал я — И вот сюда, в ямочку над подбородком. Если бы он не орал в этот момент, глядишь, ничего бы не случилось.
     — Ну, знал бы где упасть — соломки постелил бы. Знаешь, в жизни ничего случайно не происходит. Судьба…
     — Неее… Я не фаталист. Дед-фронтовик учил брать судьбу в свои руки. И, если что, рога обламывать.
     — Позиция правильная. Но и судьба может бумерангом прилететь. Понимаешь?
     — Понимаю. Но шею обстоятельствам подставлять не буду. Надо как-то не гнуться и не ломаться. А то жизнь затопчет.
     — Ты смотри, если на зону пойдёшь, я за тебя маляву загоню. Жить будешь нормально. Конечно, если сам накосячишь — ответ держать будешь.
     — На дисбат надеюсь. Говорят, что по истечении срока судимость снимается. Я же учителем работал. И учился… Теперь крест. Ну, хоть в паспорте печати не будет.
     — Поживём — увидим. А я, наверное, так в тюрьме век свой и закончу. Иначе жить не умею, — Геша допил чифир и потянулся, поглядывая на шконку.
     — А можно вопрос?
     — Валяй.
     — А как малява из предвариловки к вам попала?
     — Всё-то ты, первоход, знать хочешь, — засмеялся Геша — Ладно! Пригодится в жизни. Система ходов между хатами всегда была, есть и будет. Любую стену можно процарапать ложкой. Между хатами через продол, или из окна в окно, с угла на угол снаружи — «дорога» используется. Ты в детстве из рогатки стрелял? Примерно то же самое. Нить капроновая к пульке привязана. Стреляешь в окно. Или в вентиляционную дыру. На той стороне ловят. Привязал маляву и пасёшь, чтобы дубак по продолу не шастал.
     — А как же его увидишь?
     — Вот для таких случаев есть «обезьянка» — осколок зеркала, привязанный к изогнутому концу ложки. Отодвигаешь пятак на глазке и смотришь. Как в перископ.
     — Чудеса, да и только…
     — Ведёшь ты себя правильно. С пути не сбивайся. Молчи, слушай, смотри да на ус мотай. И выводы делай. И не верь никому. Теперь по шконкам.

     Геша взял чифирбак и спрятал под шконку. Улеглись, вздыхая…

     Часов в пять утра разбудил шум и вопли: «Командир! Врача! У нас шнырь повесился! Командир! Открывай!»

     Открываю глаза, камера стоит на ушах. Денис ломится в дверь и орёт, его шестёрки суетятся рядом. Геша сидит, курит. Курит и поглядывает на шныря Вовчика, висящего на углу шконки. Видимо, по ночам он плёл себе верёвочку из простыни. Улучив момент, покончил счёты с никчёмной жизнью. Висел, бедолага, подогнув колени, и вывалив сизый язык набок. Штаны были мокрые, и остро пахло мочой.
     Такое я видел первый раз в жизни. Не по себе стало. Но блевать, как в кино показывают, не стал. Сижу на шконке и смотрю, что дальше будет. Геша кричит: «Ничего не трогать!»

     Неожиданно дверь в камеру распахнулась так, что Денис чуть не вывалился в коридор. Внутрь влетело пятеро дубаков с дубинками и воплями: «На выход! Все на выход, твари! На выход, и к стене!» Я увязался вслед за смотрящим и не получил дубинкой по спине как те, кто замешкался внутри. Геша встал в двух метрах от двери, широко расставив ноги и оперевшись о стену поднятыми руками. Я так же раскорячился рядом. Через 30 секунд все сидельцы из нашей хаты были в одном строю. В камеру зашли старшие офицеры, тот самый «врач» и тюремные работяги. Минут через десять Вовчика вынесли на одеяле ногами вперёд. В этот момент нас обыскали с головы до ног и прошмонали камеру, перевернув всё с ног на голову, выпотрошив все сумки. Как хан Мамай прошёл. Гешу увели на допрос. «Видимо потому, что он смотрящий. С него и спрос за ЧП в камере» — подумал я.

     Часа полтора разбирали вещи и наводили порядок в камере. Дубаки постарались на славу. Раскидали вещи так, что пришлось то и дело показывать вещь и спрашивать: «Это чьё?»

     Геша, смурной как туча, пришёл через час с чифирбаком в руке. Все молча ждали вердикта. Смотрящий объявил:

     — Короче, братва! Косяка нет ни на ком. Вовчик сам задумал и сам исполнил. У него склонность к суициду в деле. Пока живём спокойно, но «кум» сказал, что хату раскидают по другим адресам, — и улёгся на свою шконку.

     Все занимались своими делами в ожидании завтрака. А я чувствовал, как колотится сердце и дрожат руки. То ли от случившегося, то ли чифир так действовал? Перспектива переехать в другую камеру не радовала. А, вдруг, там беспредельщики? Придётся кулаками, ногами и зубами отстаивать своё право на жизнь. Эх, жаль Геша маляву Тимофея Ивановича сжёг…

     Тягучее бытие тюремной жизни снова возродило мысли о том, что обо мне забыли. Не забыли. В последних числах ноября дверь открылась и дубак гаркнул: «Подследственный Кованов. На допрос!»