Гимн русской бабе

ГИМН РУССКОЙ БАБЕ


Василиса была первая баба на деревне.

А может, и на районе.

На родимой Тверской земле.

Плюс окрестности - Ярославль, Кострома, Рыбинск, Самара и иже с ними.

Волга-матушка со всеми ее городами и весями.

И заодно Москва с Подмосковьем, ближним и дальним.


В тихом палисаднике в Твери
Белое окошко отвори.

Во лугах ромашковых, в Мезени
Полюбуйся на свое везенье.

На Дону ли, на исходе дня
Вороного оседлай коня.

Родилась ты в Рузе иль Тарусе,
Родилась ты в Луге иль Калуге,
Выпала ведь, Господи Исусе,
Доля - эти дали, эти звуки.

Счастья нестихающие муки.

Или ты в Архангельской земле
Рождена, зовешься Ангелиной?

Град Малинов дремлет над малиной,
Гусь Хрустальный блещет в хрустале.


Всея Руси баба.


И не то, чтоб самая красивая.

И не то, чтоб самая умная.

И не то, чтоб самая богатая.

А вот: самая, что ни на есть на свете, баба.

Баба, как должно ей быть.

Вдоль себя баба, поперек себя баба и впереди на три шага перед собой  - баба.

А может, и на тридцать три, кто их считал, шаги эти.


Какова ж она, на самом деле, из себя сдалась-то?


Удивительная.

Упоительная.

Победительная.


В общем, вполне убедительная.


Когда она шла по улице, соседи, давно уж привыкнув к эдакому диву, из окон, из-за заборов, все равно поглядывали.

Вздыхали.

А заезжие, непривычные, шеи сворочивали.


Сарафан на Василисе шириною с Черное море.

Разлетайка на ветру крылами вздымается.

Кофта вышита райскими розанами, звездами и росами.

На челе - не цацки-няшки, модные модняшки, а венок из васильков.


Истинная.

Истовая.

Синяя искорка васильковая.


Аксинья вспомнится из "Тихого Дона", с коромыслом на плечах.

Танюша из есенинской "Голубени" - хороша была Танюша, краше не было в селе... На груди у Тани рана от лихого кистеня...

Бедная Лиза с букетиками ландышей. "И крестьянки любить умеют".

Анисья из "Угрюм-реки".

Катька из "Двенадцати", с ее хмельными ночками.

Олеся из Полесья.


И Оксана из "Вечеров на хуторе" - это была она.

На ногах туфельки, которые сама императрица, матушка Екатерина носила.

- Достанешь черевички, которые царица носит, пойду за тебя замуж!


Жених аж черта изловил.

Ремешком отхлестал, чтоб не очень-то зазнавался.

Оседлал. И полетел на нем по небу, через все созвездия, кометы-планеты, в стольный город Санкт-Петербург.

Блистающий внизу, в бездне.

Съежился весь и запрыгнул-таки в карман казаку знакомому.

Улестил царицу

- Из чего, простите, Ваше императорское величество, сделаны черевички, что лицезрею на ножках ваших? На таких только по льду ковзаться! Вот бы моей жинке такие! Чай, ножки-то, должно быть, из чистого сахара!

Орел!

Забирай свой первый приз.

А сподобился бы он на эдакое (столица, императрица, черт в ступе!), кабы не воля невесты?

Вот так-то, все от баб, самое на свете прекрасное.

Самое чудесное и опасное.

Ясное и неизвестное.

Земное и небесное.

 
Теперь-то на Василисе, как на всех нормальных людях - джинсы, футболка и куртка по сезону. И на ногах никакие не туфельки царицыны, а, натурально, кроссовки.

Но ничего это не меняет.

Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц.

Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит:
Пройдет, словно солнце осветит.
Посмотрит, рублем подарит.

Не по земле ступает, по-над землей летит.

Как райская птица Феникс, та, что раз в сто лет сама себя сжигает, а потом воскресает из пепла.

И куда это она улететь собралась, нехуденькая, в худи?

Скажите, люди!

В Берендеево царство, в весеннюю страну Муравию, в Лукоморье, с котом ученым и русалкой.


В сказках пересказана, в песнях перепета -

Грудь лебедина, походка павлина, очи сокольи, брови собольи.

Коса - всему свету краса.

Румянец - на небе багрянец.

Как у маляновских баб на картине, которую кажется, только тронь, обожжешься.
Потому как там бабы хохочут, сияют и сверкают, блещут и плещут, и из малиновых покрывал своих вон рвутся - сами мы малина.

Малиновый звон на заре.

Талию держа на отлете, плечами играя, лядвиями томно поводя...

Вон из картины!

В жизнь!

В любовь!


Не модель Коко Шанель.

Ни на гран - Ив Сен-Лоран.

Стиль и тон - не Луи Виютон.

Какой-нибудь фитоняшка, твердый как деревяшка, диетой высушенный, оземпиком заколотый, рядом с ней неуютно бы себя почувствовал.

Неказистым, богом обиженным сам себе и людям показался.

Не про него Василиса.

А русскому богатырю в самый раз.


Витязей, героев, полубогов рожать.

А не экспедиторов с мэрчендайзерами.


В теле, не эфирная.

И пусть не теле-эфирная.


Но и не такая, о каковой: в дверь не пролезет, поперек себя шире, обухом не перешибешь.

Квашня, кадушка, бегемот.

Жиртрест, удав, лягух, проглот.

Богат русский язык.


Ей ничто не слишком.

На грудь ее младенца посади, и сидеть будет, как на стульчике, не свалится.

На работе, как в хороводе, не плачется ей, а пляшется.

И целоваться до утра - на ура.


Лицо...

Тут уж никакого словарного запаса не хватит.

Перечитай всего Ушакова и Ожегова.

Сам Даль бы выдал ей медаль.

Бриллиант-аметист-изумруд, коли сказки не врут.

Весна, коли песня слышна.

Фаберже золотое яйцо - Василисы лицо.


Но не макияж с прицелом на крутой марьяж.

Всем примелькавшаяся мордашка-няшка, по лекалам вырезанная, уколами выглаженная, на продажу выставленная: брови - червяками, губы - пельменями.

Не с глянцевой обложки, в одежке без застежки.

А то и вовсе голая, но гордая.

Не журнальный вариант, не экранный, блин, формат.


Сияет личико, да.

И счастие, и беда.

И кажется, реет над нами
Какой-то особенный свет.
Какое-то чистое пламя,
Которому имени нет.

А без этого пламени чистого, без этого особенного света и ничего не надо.

И если так, то что есть красота,
И почему ее обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?



Я часто думаю, красивая ли ты. Не знаю, но краса с тобою не сравнится.

Смотришь, смотришь, и насмотреться не можешь.

Потому что ты - это ты.


Фемина бореалис!

Афродита, вышедшая из пены морской.

Геката с книгою колдовской.

Марго-королева в алмазной короне.

Принцесса Греза на звездном троне.

Лаура, стрела Амура.

С мечом в руках Валькирия, раскинувшая крылия.


Да что ж одни иностранки на ум приходят.

У нас свои имеются.

Полузабытые.

Но забыть - не избыть.

Елена Прекрасная, Марья-искусница, Василиса Премудрая.

Елена-то Прекрасная - это ведь не про красоту. Это про волшебство. Она Велесову книгу читает, сказочных существ привечает, всею природой повелевает - внучка Леля и Лады.

И есть в ней нечто от Елены Троянской.

И от Елены равноапостольной, Константинопольской.

Василиса Премудрая. Днем - дева, как дева, сидит в своем терему, вышивает на пяльцах. Но каждую ночь, голубкой обернувшись или уточкой, прилетает со своими сестрами на колдовское озеро.

И танцуют они там, в свете месяца.

Лебединое озеро, с принцем и балеринами в венчиках - это про Василису и ее сестер.

В нее влюбившись, Иван-царевич за один день рожь вырастил, в одну ночь церковь выстроил.

И Жар-птица, с пером, златом-серебром, была поймана по ее велению.

А когда Иван о невесте забыл, она дружков-голубков к нему послала. Прилетели, гулят на окошке. Он услыхал и опомнился.

Марья-искусница - рукодельница, алмазные пальчики. У ней в руках ремесла, словно весла, взмахнет, и - полетела, как на лодке по Волге.


А хотите тайну?

Которая в малахитовой шкатулке в Эрмитаже до сих пор хранится.

Катя, невеста Данилы-мастера выточила из малахита каменный цветок.

И он у нее зацвел.

Не выходит каменный цветок? Вот он! Цветет и пахнет.

Женщина новую жизнь за собою в мир приводит.


Василиса Микулишна, богатырша, в шлеме и кольчуге, верхом на вороном коне, Святой Руси защитница.

Ольга-царевна, жена поднебесного Орла. Высоко сидит, далеко глядит, а во лбу у ней звезда горит.

Анна-царевна, жена ворона вещего, победительница колдуна зловещего.

Настасья-королевишна, сестра богатыря Дуная Ивановича - великой реки Дуная. Сама - река, Двина.

Марья Моревна, всем Иванам и Марьям мать.

Варвара-краса, длинная коса. Дочь царя Морского, который -

Чудо-юдо рыба Кит.

Конь въезжает на поляну,
Прямо к морю-окияну,
Поперек его лежит
Чудо-юдо рыба Кит.

Люби, русалка, рыбака Андрея. Лучом златым над морем рея.


Крошечка-Хаврошечка.

Снегурочка.

Розочка с Беляночкой.

Синеглазка.

Златовласка.


Ярославне ли с Дуная уступить тебе, Даная?

Лада круче, иль Паллада?

Прихотливая маркиза или с ландышами Лиза?

Хитрая Розина иль солнце-Евфросинья?


Вспомнишь и кутодиевскую ню.

Откинувшую простыню.

Перед нашей Венерой Московской их Венера Милосская - фанера плоская.


Как у Доры - злата горы.

Клеопатра - солнцу пара.

Анжелика - ангел ликом.

А невеста Настя - счастье.


Особенные сказки.

Все их слышали, все знают.

Кажется, родились мы с ними.

Или еще до рождения нашего их нам кто-то рассказал.


Когда Василинка была маленькой, мать ее умерла.

Отец погоревал, погоревал, да и нашел себе другую жену.

Красивую, но спесивую.

Та родила от него другую дочь. Ее мачеха любила, баловала, а падчерицу ненавидела, заставляла делать всю тяжелую работу по дому.

Золушка - тоже наша. От слова "зола" (в Европе она Сандрильона).

Однажды, по зиме, отвела мачеха ее в лес и там бросила.

Отец-то, купец-молодец, в ту пору странствовал в чужих краях.

Подарок жене искал - волшебное зеркальце (т.е. фотошоп, если кто не понял).

Дочери младшей - наливное яблочко, которое катится по белому блюдечку и показывает, что на белом свете творится (т.е. телевизор, кто не догадался).

А для милой Васеньки - цветочек аленький (любовь).


В лесу Васенька встретила старика Морозко.

- Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная? - трижды спрашивал он ее.

- Тепло, дедушка, тепло, родненький! - отвечала она.

И было это мило.

Вернулась падчерица домой с подарками.

Мачеха позавидовала и в лес родную дочку снарядила.

Полно.

Увещевал ее Морозко, но без толку.

Осерчал он, и тем ее заморозил.


О чем сказка?

О беде-лебеде?

О лебеди на воде?

О счастливой звезде?


Может, о честном труде?


О маленьком сердечке, раскрывшемся на ладони.


О, Василиса!

Все это выдумки, байки - про царицыны черевички, месяц за пазухой и полет верхом на черте.

И про дедушку Морозко.

И про Аленушку, сестрицу братца Иванушки.

И про Снегурочку в Берендеевом царстве.

И про царевну Несмеяну в тридевятом государстве.


Дым фантазии.

Излишек иллюзии.


Горе аллегории.

Иней иносказания.


Но не надо с нею нектара, амброзии!

Она все та же, во все века, по всей Руси.

Знаю я, приманчивою ранью
Лебеди плывут над Лебедянью,
А в Медыни золотится мед.

Во садах весенней Обаяни
Спит жасмин в негаснущем сияньи,
И тоска мои ресницы жжет.

Кто же ты, что в жизнь мою вошла?
Горлица из древнего Орла,
Любушка из светлого Любима?

Не ответит, пролетая мимо,
Лебедь, распростершая крыла.

Не осуди, пристрастный читатель. Стихи для меня - часть речи, давно в нее вошедшие. Средство языка. Цитирую их по памяти, что-то пропуская, что-то меняя. Вспомнились строчки эти так, как живут они во мне.


Поначалу жениться на ней не хотел.

Только жизнь себе запутывать, а она и без того путанная.

Путана-жизнь.


Допустим, Василиса собою красавица.

А ему не надо.


Работяща.

А ему не надо.


Добра.

А ему не надо.


Умна.

А жена по уму - вообще ни к чему.

Женский ум, известно - перекати поле.

Сума татарская, переметная, туда-сюда.

Коромысло - на оба конца повисло.

Пока баба с печки падает, семь дум передумает, да все равно расшибется.

Волос долог - ум короток.


На их причуды нету чуда.

На их загадки нету разгадки.

Семь пятниц на неделе.

Да семьдесят семь уловок - попался, коли неловок.


Ночью по небу ей летается.

Мается она, мотается.

Но не признается.

Летает в ступе, как бес в ютубе.

Кувыркается, но не кается.

Вольна в языке - черт в кадыке.

Баба так бредит, что сам черт ей верит.


Муж за порог, а черт - поперек.

И на ведьму скок.


Женишься на эдакой, приятель тебя за чаркой спросит:

- А что, Николай, правда ли, что жена твоя - ведьма? Ну, в смысле, ведает по жизни кое-что, нам, простым мужикам, непонятное?

- А ты пойди в Твери на базар, там все бабы - ведьмы!

И на базар теперь ехать не обязательно (муж в дверь, а жена - в Тверь). На форумах и без того базара хватает.

Главное, за базаром следи.

Налей сто грамм, и в инстаграмм.


В общем, курица не птица, баба не человек.

В людях - ангел, не жена, дома с мужем - сатана.

От нашего ребра нам не ждать добра.


Зачем вообще жениться?

Ужели холостому на миру не прожить?

Жить бы, да не тужить.

На рыбалку ль, на охоту - как кому чего охота.

В огород ли, в хоровод, хоть бы в воинский поход.

Мне свобода дорога, да не выросли б рога.

Каждую копейку - трачу на  злодейку.

Захотела миллион - кто не тянет, выйди вон.


Нет, друзья-приятели всенепременно Николаше супругу найти желают.

Некоторым не нравится, когда другому хорошо.

- Дело христианское, необходимое даже для Отечества. Ну что из того, что ты неженатый? Что ты теперь такое? Ведь просто бревно, никакого значения не имеешь. Для чего живешь? Ну взгляни на себя в зеркало, ну что ты там видишь? Ведь глупое лицо, больше ничего. Ну, дрянь, колпак, сказал бы еще словцо, да неприлично. Баба, хуже бабы... И.т.д.

А он боится.

Я на тебе никогда не женюсь,
Я лучше съем перед загсом свой паспорт.
Я ускользну, убегу, утолюсь,
Но на тебе никогда не женюсь.

Раз, перед венцом, заперли ему двери в доме - так он в окошко выскочил.


Женись, да женись.

Ужом извернись.


Ужа ужалила ужица,

Ужу с ужицей не ужиться.

Тот уж от ужаса стал уже,

Его ужица съест на ужин.

Вот те и вся семейная жизнь.


До свадьбы все невесты - зайчики, белые и пушистые.

Откуда же после свадьбы-то жены-змеи берутся?


Коля парень не лядащий, только пьющий да гулящий.

Плэй-бой, холостой.

Блогер в сети, не простой.

Любил Коленька гулять, девкам юбки заголять да дизлайки расставлять.

Месяц в инсте заседает - за день с милфой промотает.

А то и - гей, эге-гей.


Ах ты, Коля, Коля-Николай,

Выдь из чата, не гуляй!


Из кольца ее рук не освободиться.

Любовь - кольцо, а у кольца начала нет и нет конца.

Либо - свобода, либо - любовь. По- русски - так.


Издалека долго
Течет река Волга,
Течет река Волга,
Конца и края нет.

И сколько ж на Волге, от истока до дельты, от Валдая до Астрахани - красавиц, умниц, искусниц.

Волшебниц.

Причудниц.

Чаровниц.

Императриц!

А Василиса - все они, вместе взятые.

Как все ручьи да речки в Волге сливаются, так все женские души - в ней.


Эманация вечной женственности.

Жертвенности.

Верности.

Вечности.


Все поэты Руси отдавали ей дань стихами.

Налог взимая - с тридцати трех букв русской азбуки.

Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана.
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою.
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.


Стихи любила.


Письмо Татьяны к Онегину еще в школе наизусть выучила.

Татьяна пушкинская навсегда ее лучшей подругой осталась.

Вместе с ней романы читала.

Вместе с ней у окошка мечтала.


Гадала - за ворота башмачок, сняв с ноги, бросала.

Ночами не спала, гляделась в зеркала, зарок себе дала.

Первым снегом лицо умывала.

Голубей во двор созывала.


А поклонникам своим, в ответ на все их признания:

- Но я другому отдана, и буду век ему верна.

Самые знаменитые слова русской женщины.


Нет, не в селе жила, а во Вселенной.


Сливались в мелодию жизни ее:

Хрустальная свирель, гармошки хриплой трель.

Хор жаворонков вешний, вой совы зловещий.

Малиновый звон, предсмертный ли стон.


Вера светозарная, толчея базарная.

Хвост ли кометы, счастья ль заветы.


Шум времени, главного бремени.


Возвышенное и земное.

Таинственное иное.


Женщина все превозмогает.

Так жизнь выносит все на себе.


Николай странствовал по бескрайней сети, что от Земли до Кассиопеи, до Альтаира, Альдебарана и куда она там еще простирается.

До каждого барана доходит, это точно.


Откуда ни возьмись, возник.

Под ником Ник.

Зажигал по базарам, торговал красным товаром.

Почти что даром.


Эх, полным-полна коробочка,
Есть и ситец и парча.
Пожалей, душа-зазнобушка
Молодецкого плеча!

Не вижу, говорит она, кольца на этом пальце.

И ручкою в воздухе машет.

Эх, пустым-пуста коробочка,
Плеч не давит ремешок.
А всего взяла зазнобушка
Бирюзовый перстенек.

Жизнь его взяла, судьбу, всю наперед и до конца.


А вот, слишком хороши русские бабы.

Поневоле опасаешься.

И как в омут бросаешься.

Сильны.

Не та непобедима, что за плоть держит, а та, что за душу.


Никто он был, ничто и звать никак.

Ник - это пшик.

А имя - знак.


На первое свидание пришла к нему зимой.

Когда вихри снежные, свиваясь, развеваясь, обнимаясь, расставаясь, гуляют по всем дорожкам и тропкам.

Снег воронкой завился,
Снег столбушкой поднялся.

Разыгралась чтой-то вьюга,
Ой, вьюга, ой вьюга!
Не видать совсем друг-друга
За четыре за шага.


Мело, мело на всей земле,
Во все приделы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летней ночью мошкара
Летит на пламя,
Слетались вихри со двора
К оконной раме.


...Ты затепли свечку,
Постели постель.
У меня на сердце
Без тебя метель.

И развеялась, снежным прахом рассыпалась по сугробам вся прежняя жизнь.


На первое свидание пришла к нему осенью.

Глухая пора листопада.

Никнет, осыпается
Весь наш бедный сад.
Листья пожелтелые
По ветру летят.

Весело и горестно
Сердцу моему.
Молча твои рученьки
Грею я и жму.

Летел по небу журавлиный клин, и плакали птицы, прощаясь с родными полями и рощами.

Не жаль мне лет, потраченных напрасно,
Не жаль души сиреневую цветь.
В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.

И раскрывался на ладони кленовый лист, как маленькое сердечко.


На первое свидание пришла к нему весной.

Свирель запела на мосту.
И ангел поднял в высоту
Звезду зеленую одну.
И стало дивно на мосту
Смотреть в такую глубину, в такую высоту.

Апрель.

Капель.

Ростепель.


Как грустно мне твое явленье,
Весна, весна, пора любви.
Какое томное волненье
В моей душе, в моей крови.

...Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.


На первое свидание пришла летом.

Зацелую допьяна,
Изомну, как цвет.
 

Поле ржи, от горизонта, до горизонта.

Тяжелые колосья.

Васильки.

Жаворонки в зените.

Знает только ночь глубокая,
Как поладили они.
Расступись ты, рожь высокая,
Тайну свято сохрани.


Кто их сводил?

Кто сговорил?

Колосья в поле,

Ветер на воле,

Метели-снега,

Река, берега,

Стога, облака,

Вековые века.


Ворожба василька.


Жена - не гульба.

Не молотьба, не хвальба, не пальба.

Это судьба.


Суженого конем не объедешь.

Насильно мил не будешь, да встретишь - не забудешь.

Сердцу не прикажешь, в узел не завяжешь.

Семь дорог на юру сходятся, да всякому по одной идти.

Кто тебе мил - того Бог судил.

Так по-русски.


Рассказывали, что Василиса Николая под ником Ник из болота за волосы вытащила.

На него в фэйсбуке напали злые буки.

Злые тролли изловили и в трясине утопили.

И сама хоть помирай, но друга выручай.


А за любовью - хоть в Сибирь, на каторгу.

В Читу, в Анадырь ли, наперекор врагу.

В Березово, в избу, под слюдяно окно.

В Бел-озеро, в судьбу - как перстенек, на дно.


Василиса, значит - царственная.

Коса ее - корона.

Как без нее?


Косу русую бесовка у нее остригла, чтоб шальная гей-тусовка от нее отстала.

Наркоманы чтобы не цеплялись.

Эротоманы - к чертям убирались.

Без косы, как без красы.


Вот была потом забота -

За милЫм нырять в болото.


И от хейта отмывать.

И в Версачи одевать.

И гвоздями к небесам приколачивать.


Ох, нелегкая это работа,

Из болота тащить бегемота!


Глянул и не узнал.

- Супруга дорогая, а где ж твои косы русые?

- А косами русыми, дорогой супруг, я тебя из трясины вытащила!


Говорили еще, что злая мачеха падчерицу зашила в лягушечью шкурку.

Но не всем эта шкурка на ней была видна.

Только тем, кто хотел ее видеть.


А в болоте он с психологами познакомился.

Жадными.

Змеями с жалами.

Но не олухами.


Они его научили, как с жены шкурку снять, царевной ее сделать.

И средство дали.

Тем средством Николай глаза себе протер.

Жена его из старой кожи выпросталась.

Новый облик обрела.

И удивился Коля, какова супруга-то его оказалась!

И красива, и умна, и добра

Все не то, что было вчера.


Красота - в глазах смотрящего.

Царевна твоя баба или лягушка - только тебе решать.


Милее всего, кто любит кого.

Где совет, там и свет.

Для милого дружка и сережку из ушка.

Не по хорошу мил, а по милу хорош.

Без солнышка нельзя пробыть, как без любимого прожить.

Она им не надышится. Он на нее не наглядится.

Изнизал бы тебя на ожерелье, да носил бы в воскресенье.

Не мил и свет, когда тебя рядом нет.


На тебе белый свет клином сошелся!


Говорили еще, что Василису по молодости похитил злой Кащей.

Его тогда звали Эпштейн.

Увез он красавицу нашу в свое царство Кащеево.

На остров сатанинский.

Только Николай не дрогнул, не смирился.

Кликнул друга, серого волка.

Оседлал его и поехал воевать ворога.


Узнал он у бабы Яги, где смерть Кащеева зарыта.

А под дубом вековым она зарыта.

Утка в зайце, яйцо в утке, игла в яйце - а в ней Кащеева смерть.

Кащея погубил, невесту свою освободил.

Сели они верхом на серого волка, обнялись и поскакали домой, на Святую Русь.


На Святой Руси петухи поют.
Скоро будет день на Святой Руси.


А еще передавали, что дочке любимой привез из-за моря отец-купец аленький цветочек.

Сорвал его в саду за тремя морями, тремя горами.

Цветочком тем чудище владело, и за подарок потребовало оно отдарок - саму девушку.

А не хочешь - мой меч, твоя голова с плеч.

Что ж, родного батюшку на погибель отдать?

И поехала Василиса в логово к чудищу.

Ужасно оно оказалось.

Как в первый раз увидела - едва на месте не скончалась.

А во второй раз увидела - полюбила.


Самого главного глазами не увидишь.


Русская девушка, она сердцем видит.

Мило ей стало чудище безобразное.

Видя, что он любви к ней умирает.

Поцеловала его.

- Ты встань, пробудись, мой сердечный друг! Люблю тебя, как суженого верного, как жениха нареченного!

И в тот же миг превратился он в прекрасного принца.


..Тем принцем и был ее Николай, только до поры до времени он сам того о себе не знал.



Василиса в божий храм пришла - милостыни два мешка раздала.

Лгут люди, всего один мешок.


На именины пир горой закатила, семь деревень за стол усадила, накормила-напоила.

Сочиняют, одну свою деревню только.


Василиса десятерых родила.

Нет, всего пятерых.

Четыре сыночка и лапочка-дочка.


Сыновей назвала в честь богатырей  - Илья, Добрыня и Алеша.

И еще - Иван (главное имя).

А дочка - Аленька. Цветочек аленький.

Алевтина.

Имя для бабы хорошее.

Двусложное имя.

Алеф - первая буква первого на Земле алфавита.

И - тина.

Таковы все мы, из божьего слова, первого во всей Вселенной слова сотворенные и из земной персти.


А некоторые ведь само слово "баба" считают бранным.

Неприличным.

Бабенка, бабец, бабища, бабка.

Баба-тру.


Нос утру!


Раз ехала Василиса на возу, сеном груженном.

Кобыленка-то старая, слабенькая, еле воз тащила.

Василиса-сила весь день косила.


И холод, и голод выносит,
Всегда терпелива, ровна.
Я видывал, как она косит -
Что взмах, то готова копна.


К вечеру притомилась, задремала.

Да и свалилась с воза.

Баба с возу - кобыле дегче.

Та встрепенулась, быстрее побежала.

Но вскоре встала - нету сил у старенькой, слабенькой.

Василиса ее выпрягла. К возу сзади за шлею привязала.

И сама хомут надела. Воз повезла.

Телегу жизни.


Есть женщины в русских селеньях,
Их бабами гордо зовут.
Слона на скаку остановят,
И хобот ему оторвут.

Приехал в Василисину деревню цирк-шапито.

Разные там жонглеры, фокусники, воздушные гимнасты.

Клоуны, как без них.

И слон со слонихой-женой, Матреной Ивановной.

Так вот, этот слон сбежал из цирка.

С женой поругался.

На развод подал.

И ходит по улицам, народ пугает.


Василисе навстречу попался.

Та его увидела - не оробела.

Хотя известно, что слоны в диковинку у нас.

Поближе подошла, за хобот взяла и обратно в шапито отвела.


В небесах вилисса - в плоти ль Василиса?


Шум, крик, дым, жар.

В избе пожар.

Родителей нет, ребятишки малые на дворе стоят, плачут.

А в доме - кот мяучит, собачка воет. Вылезти из огня не могут - окна лопаются, двери уж занялись.

Василиса в горящую избу вошла.

Кричат люди: с ума сошла!

Она не слушает.

Кота подхватила под одну руку, собачку - под другую и обоих вон вынесла.

Только вышла - крыша обрушилась, пламя весь дом охватило.

Еще бы миг, сгорела бы в пожаре. Но Бог не допустил.


В соседском саду дикая яблонька росла.

Никто о ней не заботился - не поливал, не белил, не окучивал.

Василиса на это смотрела, смотрела, и пожалела деревце.

Стала воду из колодца носить, поливать его, в жаркое лето.


И яблонька ее отблагодарила.

Диких яблочек подарила.

На счастье.


Без русской бабы мы бы в войне не победили.

Волгу и Енисей не перекрыли бы.

Магнитку, Днепрогэс и все прочие ГЭс не построили бы.

Железные дороги, от Транссиба до БАМа, через пятую часть Земли, не проложили бы.

В космос бы не полетели.



Анка-пулеметчица.

Эскадронная дама Сашка.

И женщина-комиссар, с ее (и мировой истории) отптимистической трагедией.

Девушка в шинели, идущая горящей Каховкой. Сквозь дым нам с тобою вдвоем улыбались ее голубые глаза.

Галька, медсестра фронтовая, выносившая на себе раненых с поля боя. А тоненькая была, маленькая.

Семеро девчат (и все погибли!) - там, где зори тихие.


Нюшка-бетонщица на Ангарской плотине, с мастерком в руке, похожим на сердечко.

Юлька, студентка-первокурсница в Казахстанской степи. Вьется дорога длинная, здравствуй, земля целинная.

Тося Кислицына, повариха Уральского леспромхоза. Скажите нам, ребята, скажите откровенно, было б скучно, наверно, на свете без девчат.

Певица Фрося Бурлакова. Эх, вдоль по Питерской, по Тверской-Ямской! Да с колокольчиком!
 
Учительница Света Соколова, в стойбище на краю света. Мама мыла раму. Мама мылом мыла Милу. Мы не рабы, рабы не мы.

Валентина, летчица, звездная полуночница.

Краля в Мурманских кабаках, с красным лаком на коготках.

Надежда, мой компас земной, что всегда со мной.



Десять смертей.


Гуляла Василиса во сыром бору.

Во зеленой во чащобе, во кудрявой.

По мягкому мху, по игольчатому ковру.

Этот бор был ей с детства знаком.

Каждую тропинку, каждую опушку, каждый овраг-буерак в нем знала.


То с горлинкой по-птичьи посвистит.

То белочку с ладони семечками покормит.

То медведя по загривку погладит.

То с лешим поздоровается, пальцем ему погрозит.


И встретила она однажды в глухой чаще женщину.

Не стара, не молода.

Костлявая.

Лицом бледна.

В саване и с косой.


- Неужто, смерть моя за мной пришла?


Затрепетала, как лист осиновый.

Смерти она боялась.

А нет такого человека на свете, кто бы смерти не боялся.


Смотрит Василиса - за спиной ее смерти тысячи других стоят.


Из них с десяток на опушку вышли.

Все в саванах и с косами.

- Узнала? Мы смерти твоих родных и друзей.


И смотрят на нее пристально.

Непереносимо.

Так, что она лицо руками закрыла, зашаталась.


Десять смертей одна к одной встали, и шепчут:

- Жить хочешь?

- Хочу! - отвечает она.

- Так слушай!


- Двум смертям уж не бывать, а одной не миновать.

Один раз родила мать, однова и помирать.


От смерти и под камнем не скрыться.

Как ни хорониться, а от смерти не оборониться.


Перед смертью все равны.

Заступ да яма всем суждены.


Смерть чина не разбирает.

Смерть всех сравняет.


После жизни не поживешь.

Раньше смерти не помрешь.


Умирать, так с музыкой!

С песней вешнею, колдовской.


Эх, пить будем, и гулять будем!

А смерть придет - помирать будем!


На миру и смерть красна.

В веселый час и смерть не страшна.


На тот свет очереди нету.

С того света еще не было привета.


Лучше смерть чистая, чем жизнь неказистая.

Если погибать, так жизнь подороже отдать.

Злыдням смерть калечная, добрым - память вечная.


- Да это я всё знаю! И что мне толку от вашей мудрости! - кричит Василиса.

Сколько ни живи, а умирать не хочется!

Сколько ни живи, а умирать-то колеется!


Усмехнулись десять смертей.

- Сколько ни жить, а два раза молоду не быть.

Сколько ни жить, а обо всем не перетужить.

Сколько ни ликовать, а смерти не миновать.

Смерти бояться — на свете не остаться.


Пока жива ты - смерти нет.

А смерть пришла - нет тебя.


Мертвый в гробе мирно спи, жизнью пользуйся живущий!


Коли выбрал жись, смерти не страшись.


Почему, почему в народных русских песнях женщина сравнивается часто с деревцем, и притом с таким, у которого горькие плоды или вовсе нет их.

Национальная классика.

Рябина:

Что стоишь, качаясь,
Тонкая рябина,
Головой склоняясь
До самого тына?


Ива:

Склонилась ивушка до самой реченьки,
Ей тоже хочется на быстрину.
Она печалится с утра до вечера,
Все ждет, плакучая, свою весну.

Калина:

Калина красная, калина вызрела...


О чем плачут счастливые женщины?

О том же, о чем несчастные смеются.

Стою одна среди равнины голой,
И журавлей уносит ветер вдаль.
Не жаль мне дум о юности веселой,
И ничего в прошедшем мне не жаль.

О чем жалеть? Ведь каждый в мире - странник,
Пришел c зарей, и вновь покинул дом.
О всех ушедших грезит коноплянник
В сияньи месяца, над голубым прудом.

Прощай - заря?

Прощай - Волга?

Прощай - женщина?

Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.

Неужто больше не увидим ее?

Живой сполох, сияющий на бескрайних пространствах мира?


Под Москвой ли, в дреме луговой.

В буче жгучей, кипучей.


Между сказкой и жизнью разницы нет. По-русски - так.

Не бродить, не мять в кустах багряных
Лебеды, и не искать следа.
Со снопом волос твоих овсяных
Отоснилась ты мне навсегда.

С алым соком ягоды на коже
Нежная, красивая была.
На закат ты розовый похожа
И как снег лучиста и светла.

Все мы, все мы в этом мире тленны.
Тихо льется с кленов листьев медь.
Будь же ты навек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.


Когда она умерла, из ее белой кофты сделали колыбельку младшему внуку.

Разлетайка, райскими розанами да звездами вышитая, пошла на седло для коня, крылатого, в латах.

Из суконного сарафана, шириной с Черное море, сшили покрывало походное для сына-солдата.

Бирюзовый перстенек - второму сыну, звездочету.

Кокошник, корона женская - дочери. Чтоб ей, новой королевишне, над людьми властвовать.

Черевички царицыны - внучке, на свадьбу.

Шнурки - мышата сгрызли, мышатам маленьким тоже жить хочется.

А стельки - ласточки клювами выщипали, гнездо из них свили.