Лина Костенко Берестечко. Раздел 1, стр. 1-10

 
              Перевод с украинского исторического романа
              в стихах Лины Костенко "Берестечко"

БЕРЕСТЕЧКО
Исторический роман

     Это книга об одной из величайших трагедий украинской истории — битве под Берестечком. Написанная еще в 1966-67 годах, она впоследствии не раз дописывалась на всех этапах следующих украинских трагедий — и после поражения 60-х годов, и в тупике 70-х, и в обманчивых ловушках 80-х.
     В течение этого времени из конкретного поражения под конкретным Берестечком тема этого романа перерастала в философию поражения вообще, в понимание, что "поражение — это наука, никакая победа так не учит", а затем и необходимость победы над поражением.
     И, отвергая предыдущие варианты как отгоревшие ступени ракеты, на сегодняшний день уже в независимой Украине, во времена, когда она стоит перед угрозой уже окончательного поражения, эта книга по необходимости быть написанной переросла для автора в необходимость быть опубликованной.

              ***
НУ, ВОТ И ВСЁ. ВОРОНЫ НАД МЕСТЕЧКОМ.
Народ свободный, вот теперь ты — вол.
То поражение зовётся Берестечком*.
На Киев наступает Радзивулл*.
       Я уж не я. Меня уж ухайдакали.
       Рука уж не удержит булавы.
       Как умереть? Из ада снова в ад?
       Орудий нет. Пропали хоругви.
Девятисил, я изнемог помалу.
И ржёт мой конь во дикой лебеде.
Нет войска. Все поразбредались.
Один в беде… Один ; как на воде.
       Такая вот упряжка с басурманом*.
       Я разве гетман? Сборище глупот.
       Так заморочить дать себя обманом!
       Теперь смотри на Украину. Вот.
Смотри. Давись слезами.
                Был ты сильным самым.
Носил при боке саблю, не стручок.
Теперь сидишь один-один, невластный
и пьёшь, как трахтемировский* дьячок.

Решёткой сузили твою свободу.
Сорняк в полях — чуть виден архалук*.
Так что ж теперь вот этому народу —
Брать кровный хлеб у победителя из рук?
        Хмель, Хмель, Хмельницкий! Где ж твои клейноды*?
        Хоругви где? Где гром твоих музык?
        Где в битвах завоеваны свободы?
        Где твой Богун*, Пушкарь* и Джеджалик*?
Козак Небаба*, ох, таки не баба!
Когда б под ним не стрельнули коня,
разве полёг бы он от рук какого шкраба,
козак Небаба, вихрю ты родня?!

Если б не те заклёпаны гусары…
не изменил бы если хватистый мне хан…
и если бы был сдержан на удары.
мой кривдой рокированный талан!
Если б не дождь… если б не ропот и раздор.
если б хоть малость смысла под чубы.
Если б старшины не пошли вразброд…
О если б, если б, если б да кабы!!!

Смали табак, ты, Божья кукла из глею*!
Ты сбросил иго в Резаны Яры*!
Теперь торчишь ты над родной землею,
корнями вверх, что выворочены!

Чего ты ждёшь? Какой от Бога ласки?
В твоих редутах* прорастает цвет.
Одно такое поражение-поразка
зачеркивает тысячи побед!

Вот ночь, и та звездой в глаза мне колет
А Млечный Путь как замигает — слазь.
Кто те поможет, дурень макогонный, —
московский царь иль трансельванский князь?!
Ногайская орда? Усы ли караима?
Султан Мехмет? Границы из качанов?
Лежит твоя поруганная Украина,
скрестивши руки всех своих шляхов.
И что теперь? Что сделать, что начать?
Ни булавы, ни войска, ни печати.

Моя вина. Мой грех перед людьми.
Ведь было всё за нас. Что ж проиграли мы?!

…РАССВЕТ БЫЛ. БЫЛ ТУМАН. БЫЛО СТО ТЫСЯЧ ВОЙСКА.
И меч был освящён. И всё было тогда.
Шумели хоругви. И ни одна домашня квочка
не вывела цыплят с орлиного гнезда.
      Возы стояли, скованы цепями
      И горизонт сверкнул вдруг полумесяцем татар.
      И покатилися у коней под ногами,
      Лохматясь дымом, головы петард.

На нас уж шла стена подвижным строем.
Летело всё, заковано в броню.
Гусар крылатый — сооружение такое,
что только саблю выщербишь об ню.
Скресались мы. Они вперёд давили.
Да мы, легки меж этой тяготы,
снимали с коней копьями, крушили
и прогибали молотом щиты.

А я летал в этой свинцовой хряще.
напыщенную шляхту сёк на мелкий мак.
Аж на дыбы вставал на этом боевище
взбешённый вороной мой аргамак.
В дыму, в огне, в ошметье том кровавом,
отброшены в болото от реки,
уж те гусары не были крылаты,
уж отступали наёмные полки.

Мы брали их уж, как быка за роги —
немецким строем ставленые войска.
И было уж чуть-чуть до перемоги!
Она близка уже была, близка!

Вдруг дождь полил. И ливень. И гроза.
Не слышно пушек от ударов грома.
Пал Амурат*. Полёг Муффрах-мурза*.
Мы столько дней держали оборону…

Всё хлещет дождь. Просвета нет. Мокрячье.
Шатает бой, как чёрные весы.
И вороньё уже хрипит, не крячет.
Окоп не вырыть. Хлеб не подвезти.
И порох отсырел. Ржавеют самопалы.
И пушки вязнут. Валит бурелом.
И надо ж так, чтоб ливни вдруг упали!
Хуже всего коням — они ведь под седлом.

Замёрз татарин, попробуй успокой его.
Знамена блёкнут и бунчук* обвис.
И людям скользко, и коняке скользко.
Упал гнедой — в грязюке заковыз

Но мы держались. Мы хотели воли.
Уж третий год воюем мы, — пора!

…А на холме поодаль в поле
поблескивал гриб-дождевик шатра.

И ХАН, КАК ВЫЛЕПЛЕН И3 ВОСКА,
одет в кольчугу и в шишак*,
курил кальян, спал понемножку,
или следил за битвой как коршак*.   (коршун)

Если б я знал, если б я только ведал —
в шелках и шкурах, хить и хить, —
он спит или обдумывает, этот идол,
и что он думает, как спит?

Каких ещё он хочет сёл и градов?..
А хан дремал, дремал, кунял*…    (дремал)
И вдруг как крикнет:
— Гетман предал! —
и подвели ему коня.

И мурзы, мурзы, те замурзы,
гаремный сморщенный урюк,
драпают следом с поля битвы —
как задержать этих тварюк?!

И вдруг, внезапно, остальные —
все исчезают вдалеке.
И хан дымит, как головешка,
на бело-сером своём коне.

Я буду век себя карать,
что заметался сам не свой,—
не знал, мне хана ль возвращать,
или продолжить этот бой?

Мой чёрный сон — как в гуще ливня,
в разворочённые щляхи,
летят татары, в буйны гривы
вцепившись, словно репяхи…


А ТУТ ЕЩЁ — В ЛИЦО НАОТМАШЬ — ВЕТЕР!
Ослепли очи от отчаянья души.
Кажись, я света белого не взвидел,
как по своим стреляли гармаши*!  (пушкари)

Да что ж вы, хлопцы, что вы, что вы, хлопцы?!
Это же до такого до стыда дожить —
Бьёте своих, проклятые дурнолобцы.
наивные недоумки, хохлы!

Но там кого-то просто подкупили.
чтоб совершил он этот кавардак.
Они ведь никогда и не были скупыми
на тридцать сребреников для иуд... А я ж
таки и сам немалый кус помешанного.
Здесь бой, здесь смерть, здесь стон на сотню гон.

как смел команду я кому доверить,
а сам за ханом полетел вдогон?!

…ТО НЕПРАВДА, ЧТО ГОВОРЯТ. ТО ПЛОД РАЗГОВОРОВ. ПУСТОЕ.
Я не сидел в кандалах. Не били меня нагаями.
Хан встретил меня вежливо. Отобрали саблю и пистоли.
И вошёл я в шатёр, — словно упал в волчью яму.

Хлопцы ждали меня
полсубботы и всю неделю.
В понедельник, вторник, в среду и в четверток.
Снова сковали возы. И, возложив на Бога надию*, (надежду)
отбивались от ляхов, от ливня и от чуток*.    (слухов)

А король же привёл всё рушение то посполитое*! —
зажирущу псю крев, заострённую гонором злость.
Берестечко моё, ты дождями и кровью залитое…
Берестечко моё!.. От меня хоть бы весть, ну, хоть весть.
Разбухали убитые. Выползали волки из чащи.
Наточила картечь кровавого сока с берёз.
И какие-то перебежчики хлопцев моих наущали,
что Хмельницкий, мол, бросил всех вас на зарез.

А Я СИДЕЛ ПОД СТРАЖЕЮ… ПОД ВАРТОЙ!
Накрою память квартой.
Почём фунт лиха, гетман? Где очи занимал?
Ох! Я пылал словно костёр под ветром
Ох, заливало жаркое, аж пепел заскворчал!

И усталость. Усталость, усталость — втома…
Душа стынет, как старый лежак.
Хоть бы в невесть-земле, а то у тебя же дома
тебе ещё и руки скручивает чужак!

Сидишь в полоне на оболоне.
Спрашиваешь судьбу: — Чего живу?
Ночами звёзды твои солёные.
Татарские кони жумкают траву.
А часовые лопочут по-своему.
Кишит Украина гнёздами орды
И Бог сворачивает чёрными сувоями
твое терпение, сотканное из беды…

НЕ ЖАЛЕЛ МНЕ ХАН НИ ВИНА, НИ КУМЫСА, НИ МЁДУ.
Мягко спать было мне. Лишь кричала в ночи пустельга*,
Но две сытых секиры блестели в шатре у входа
И смотрела мне в сердце стальная татарья клюга*.

И денно и нощно дождь хлебали огромные лужи.
И хан раздражался и всё придирки искал:
— Ты меня обманул, проклятый гяур*!
Я привёл своё войско, а ты меня разыграл
Что ж ты хочешь, казацкий ты макогон,
чтоб в болотах тех жаба мне сиську дала?
Ты ведь сказывал мне, что их мало, а их же там легион!
И у них пушки, а у татар — стрела да "Алла"!

А я говорил:  — Кому из нас сокрушаться?
Или я бы позвал, кабы не смертная брань,
твою орду, гадюку-пожарицу,
ползёт — под нею горит трава!

Или я не платил золотыми гривнями?
Или не дал коней с вороными гривами?
А в тех болотах, среди бочагов*,
баранье дышло из твоих смельчаков!

…А КРАСИВЫЕ НАЛОЖНИЦЫ ИЗВИВАЛИСЬ
голыми животами и шёлковыми бёдрами,
голубой чад кальяна раскачивали браслетами.
А одну татары в шапках бараньих
притащили в шатёр и бросили хану.

Это ж где-то заарканили в этих сёлах.
В бегах пополняют гарем.
Девчушка красы непорочной —
может быть, как когда-то Хюрем*.

Уже хан обвивает шелками,
уже на ночь велит привести.
Цепкими клешнями-руками
уже гладит косы…
— Отпусти!!!

— А я разве тебя держу? —
сказал Гирей.
— Я ж с тобою дружу, —
сказал Гирей.
— Ты же мне милый брат, —
сказал Гирей.
— Я ж тебе очень рад, —
сказал Гирей.

А БУДЬ ЖЕ ТЫ ПРОКЛЯТ!
От брата до брата
хожу — как от Понтия до Пилата.
Куда ни сунься — один ярем.
И каждый тянет тебя, душегуб, —
за руки — Речь Посполитая с царём,
азиаты — за пяты.
Литва — за чуб.
Лежу распятый, да уж раз пятый!
А каждый палач мой — велеречив.
Ладони мои пригвождённые кровят.
а псы шелудивые лижут ту кровь.

Я воскресаю и снова гибну.
Несу свой крест на свои Голгочи   (Голгофу)
А царь вонзает мне в  спину
Свои, как два лезвия, гнойные очи.

Земля моя, зачем ты плодовита?
Чего ж ты, земля, не из камня-отравы-труты?
Что каждая прорва желает тебя проглотить
и осчастливить каждый трутень!

Косы наши неклёпаные, дети наши заброшенные,
Горе на нашу голову захватчики эти непрошенные!
Ну погодите,
за муку мою страстную,
за то, что в неволе клякну —    (гнию)

ох же и встану, ох и встряхну,
ох же об землю и хряпну!

ХАН ПОЖИМАЛ ПЛЕЧАМИ:
— Что ты кипишь от люти?
Я ж тебя не продал в Стамбул.
Так и сиди себе, слушай лютню,
кури турецкий штамбур*.
Может быть, холодно? Не соромся.
Гурий достаточно в этом раю.
Вот — египетская, вон — саронская,
Или, может, хочешь свою?
Так бери, ещё не почата.
Дикая очень, да в том и смак.
Что за бёдра! Какие очата!
Что, ты плачешь? Вот это так!
Гетман плачет. Она ведь не первая.
Здесь таких в каждом селе.
Ты же, Богдан, из того дерева,
из коего режутся короли!
Ты Хмельницкий, а я Гирей.
Из неволи нет дверей.
Здесь хозяин — кто поборол.
Заплатишь выкуп — да и будь здоров.

ПОВЕРЖЕННЫЙ БОГДАН, — КТО ДАСТ ЗА МЕНЯ ВЫКУП?
Разбито войско? Смолкший Чигирин?
Если б когда-то, то я б только кликнул.
Теперь кому я кто, и мне цена калым*.
Отправлю к сыну. По прискорбной нагоде*.
Пускай поможет. Деньги немалы.
Боролся за свободу, не выборол свободы,
плати теперь за право по земле ходить.

НО ПОЧЕМУ?! С КАКОЙ БЫ ТО ПРИЧИНЫ
Ислам-Гирей так тяжко предал нас?
Он за два дня меняет три личины,
ещё четвертую имеет про запас.
У них там в небе звёздно и птично.
И на всю степь большой обзор.
Быть может, впрямь им было непривычно.
такие здесь леса, болота, бор?
Иль, может, рана очень донимала,
ему там пуля угодила в зад.
О где мой Корсунь*? Где моя Пилява*?
Где тех побед высокий стяг?

С ЭТИМ ХАНОМ СРОДУ МЫ НЕ ЗНАЛИ ПРИЯЗНИ.
Разве от добра я позвал орду?
Я рядом с ним — как на привязи,
всё какого-то подвоха жду.

Ведь он деревни эти кровью замутит.
Так хочет ласки у короля добыть.
Вот хитрый хан, он знает, что он делает.
если побежал, то он уже бежит.

Татары — нет. Народ не предаст никогда,
их за два дня семь тысяч полегло.
Или ногайцы. Пригоршня народа.
А более верных, чем они не было.

Кликнешь — как ветер, прилетят, не задержатся.
Не то что этот усохший скарабей.
Но беда постигла и ногайцев.
погиб мой брат, и друг мой Тугай-бей*.

ПАХЛО ПАЛЁНЫМ ВОЛКОМ, СОБИРАЛАСЬ СНОВА ГРОЗА.
Тайно взявши  коня, хотел я бежать из полона.
В то время гомон стоял — умер какой-то мурза
и жгли над ним перемокшую в поле солому.

Но схватили меня. Привязали меня к седлу.
Что-то кричал мне хан, слова на дожде сычали*.
Дотлевала солома. Татары молились: "Алла!"
И в этот раз уж меня стерегли янычары.

ЭТИ УЖ СБЕРЕГУТ. МОЛОДОЙ ЯНЫЧАР УСМЕХАЕТСЯ КРИВО.
Пленница подкралась. Смотрела на меня тоскливо.
Нет, не был я в кандалах. Мне только подрезали крылья.
И от голоса воли остался лишь отзвук один.

И ПОКА ШЛА РЕЧЬ О ДОЛЕ ДВУХ ДЕРЖАВ,
где сражались мы с нашествием вражьим,
чучело крымское, он меня держал
почетным гостем, только под стражей.
А что хуже всего — не ожидая предательства,
когда за ханом гнался в ливень грозовой,
я там оставил знак своей власти
мою печать и бунчук с булавой.

Вот где надругались вельможные!
Досталось всё им — и в коврах шатёр,
железом кованые шкатулы подорожные,
письма все, и письменный из серебра прибор…

ОТЖИЛ Я ГОДЫ. СЕДЫ УЖ МОИ СКРОНИ*.  (виски)
В жизни всего случалось мне.
Был в тюрьме. В турецком полоне.
Но в такой безысходности ещё нет.

МОЙ ПОЗОР, МОЯ ВИНА.
Чтобы попасть в такие тенета!
…Женщины носят разные вина.
Гирей поклёвывает шербет.

На него взглянуть — не соскучишься.
Как чёрт костлявый на корче*,
в рубашке чёрной аж лоснящейся
и в пурпурной опанче*.

Сидит в кальяне как в тумане.
Шатёр шелками колышется.
Кунган*. Кинжал. Священный чёрный камень.
И подушки золотом расшитые.

Пожалуй, трудно бедолаге.
Среди наложниц всех и жён —
он как сухая головка мака
среди настурций и жоржин.        (георгин)

Зачем ты возишь их с собою,
гаремщик, горный козёл, бабий!
Чтобы утешаться после боя?
А что, как проиграешь бой?

Чтоб та татарочка, как птичка,
тряслась, цепляясь за арбу?
Чтоб та чадра с такого личика
где б зацепилась за вербу?

Побойся Бога иль Аллаха,
иль ты кумыса перепил,
что в свой гарем, как вурдалак,
девчушку эту прихватил!