Завещание Шекспира

У него был высокий лоб. И взгляд — усталый. Как у человека, который всю жизнь переводил с английского на английский, а ему всё не верили.

Умирать в пятьдесят два — это, в общем-то, нормально. Не трагедия. Трагедия — это когда сосед занимает три шиллинга и не отдает. А тут — дело житейское. Хотя и хлопотное.

Он умирал скучно. Как горит сырое полено. Вроде бы и огонь есть, и дыма полно, а тепла — ноль.

В тот день он репетировал. Репетировал финальную сцену. Монолог о собственной жадности.

Жадным он был не то чтобы патологически. Просто аккуратным. Он не прятал золото в чулках, как какой-нибудь карикатурный скряга. Он вкладывал. Покупал. Приращивал. Каждая монета была для него не металлом, а маленьким персонажем с трагической судьбой.

Дом у него был каменный. Купленный для солидности. На десять комнат. Но жил он в двух. Остальные — для статуса. Камины топились только по большим финансовым праздникам.

Дети — Сьюзен и Джудит — выглядели бледными. Как все дети, у которых вместо молока — экономия. А сын Хемнет вообще умер. Не вынес, видимо, атмосферы.

Энн, жена, вечно мёрзла. Руки у нее были холодные, как речная галька.

И вот теперь, когда тело уже почти не слушалось, он писал завещание. Документ лежал на простой доске. Письменного стола не было. Зачем тратиться на лишнюю мебель?

Двадцать пятый день марта. Год 1616-й.

Сначала — душу Богу. Тело — земле. Это стандартно, как в новостном памфлете.

Дальше — дробление мира.
Сьюзан — дом, сады, амбары. И право владения — не ей, а ее сыновьям. Первому, второму, седьмому. Призрачная лестница потомков.
Джудит — сто пятьдесят фунтов. Но с условием. Если проживет три года. А если нет — часть Элизабет, часть сестре Джоанне.

Каждая сумма — с оговоркой. С вечным «если».

Сестре — двадцать фунтов и весь гардероб. Представляете? Запах тела, оставшийся в сукне.

Бедным Стратфорда — десять фунтов. Томасу Комбу — шпагу. Товарищам — по двадцать шесть шиллингов восемь пенсов на перстни.

И только потом он подумал про Энн.
Жена. Некрасивая. Рыжеватая. Старше него. Но крепкая. Хранительница очага, который он так редко посещал.

Ни одного сонета он ей не посвятил. Ни строчки.
Что ей оставить?

У них было две кровати. Одна — широкая, дубовая, с балдахином. Капитальная вещь. Вторая — похуже.

И тут он выдал фразу. Достойную пера. «А также я оставляю моей жене мою вторую по качеству кровать с принадлежностями».

Он откинулся на подушки. На губах появилось нечто вроде улыбки. Это был последний творческий акт. Последний щелчок по носу этому миру. И этой женщине.

Как это понимать?
Лучшая кровать — гостевая. Она простаивала, сохраняя стоимость. Логично.
Вторая — их брачное ложе. Та самая, на которой зачинались дети.
Это оскорбление? Или сокровенная память?
Или просто финансовый расчет: лучшую — продать, худшую — жене. Ей хватит.

Он, великий драматург, уходя, устроил последний спектакль. Создал персонажа — Скупого Шекспира.

Он позвал свидетелей. Рука дрожала. Но подпись вывел твердо.
Пьеса заканчивалась.

Через месяц он умер.

После похорон Энн вернулась домой. Перешагнула порог спальни.

Комната была холодна. Она вздохнула:
— Надо бы, наконец, протопить.

Но дрова лежали в сарае.

Сарай завещан Сьюзан.