Георг Гейм 1887-1912. Переводы

Бастилия

Лес острых кос вздымается в огне:
Сент-Антуан – вся - красно-синий взмах
Людской толпы.  И в сжатых кулаках,
На искажённых лицах – белый гнев.

На сером фоне неба – башни твердь.
В  бойницах узких - страха стылый взгляд.
С высокой кровли,– там шаги солдат, -
Железной пастью пушек смотрит смерть.

Вот дверь скрипит. Идут из мрачной тьмы
Посланцы в чёрном. Воцарилась тишь:
В бессилии защитники тюрьмы.

Вновь взвился в крике ярости Париж.
Втекают внутрь дубинки и ломы.
Стреляют пушки бешено из ниш.

     Сент-Антуан - улица, прилегающая к Бастилии


Bastille

Die scharfen Sensen ragen wie ein Wald.
Die Strasse Antoine ist blau und rot
Von Menschenmassen. Von den Stirnen loht
Der weisse Zorn. Die Faeuste sind geballt.

Ins Grau des Himmels steigt der Turm wie tot.
Aus kleinen Fenstern weht sein Schrecken kalt.
Vom hohen Dach, wo Tritt der Wachen hallt,
Das erzne Maul der grau'n Kanonen droht.

Da knarrt ein Tor. Aus Turmes schwarzer Wand
Kommt der Gesandten Zug in schwarzer Tracht.
Sie winken stumm. Sie sind umsonst gesandt.

Mit einem Wutschrei ist Paris erwacht.
Mit Beil und Knuettel wird der Turm berannt.
Die Salven rollen in die Strassenschlacht.



Зима

В каминах всё надрывней вьюга плачет,
И всё темнее и багровей ночи,
И высятся вокруг дома незряче.

Мы сжаты теснотою  узких улиц,
В убогом свете наших ям унылых, -
Канатчики, мы тянем дни, сутулясь.

Дни втиснуты в приземистых могилах
Каморок, где трещат в печах поленья.
Прильнув устало к стёклам окон стылых,
Мы во дворы пустые смотрим с ленью.


Der Winter

Der Sturm heult immer laut in den Kaminen,
Und jede Nacht ist blutigrot und dunkel,
Die Haeuser recken sich mit leeren Mienen.

Nun wohnen wir in rings umbauter Enge
Im kargen Licht und Dunkel unsrer Gruben,
Wie Seiler zerrend an der Tage Laenge.

Die Tage zwaengen sich in niedre Stuben,
Wo heisres Feuer kraechzt in grossen Oefen.
Wir stehen an den ausgefrornen Scheiben
Und starren schraege nach den leeren Hoefen.



Город

Просторна  ночь. В разрывах дымных туч –
Закатный свет тускнеющей луны.
Зрачками окон улицы полны –
Моргают краснотой ущелий, круч.

Артериями улицы несут
Волну людей, их рук, лопаток, скул.
Тупого бытия унылый гул -
В тиши тревожной монотонный зуд.

Рожденье, смерть, однообразный миг,
Младенцев лепет, долгий смертный крик,
В безликой смене жизни тусклый лик.

Свет и огонь грозой грозят вокруг,
Пожаром  жадным обнажённых рук
Взвиваясь ввысь сквозь тучи тёмных мук.



Die Stadt

Sehr weit ist diese Nacht. Und Wolkenschein
Zerreisset vor des Mondes Untergang.
Und tausend Fenster stehn die Nacht entlang
Und blinzeln mit den Lidern, rot und klein.

Wie Aderwerk gehn Strassen durch die Stadt,
Unzaehlig Menschen schwemmen aus und ein.
Und ewig stumpfer Ton von stumpfem Sein
Eintoenig kommt heraus in Stille matt.

Gebaeren, Tod, gewirktes Einerlei,
Lallen der Wehen, langer Sterbeschrei,
Im blinden Wechsel geht es dumpf vorbei.

Und Schein und Feuer, Fackeln rot und Brand,
Die drohn im Weiten mit gezueckter Hand
Und scheinen hoch von dunkler Wolkenwand.



Ночь

Нависли в небе серых туч гряды.
Блуждает в них мертвяще-желтый свет
И умирает. Мрачный берег сед.
Кривые хижины чернеют у воды

В остроконечных шапках. Дождь косой
В пустых проулках тянется, шуршит.
Замолкли голоса – и ни души,
И только стелет плотно дождь косой.

Там у воды, меж тусклых ламп скользя,
Порою мокрый путник промелькнёт
С надвинутою шляпой на глаза.

Рассеян свет домов,  где тьма густа.
И вечно-мерное мерцанье вод
Во тьму сползая, плещет у моста.


Nacht          

Der graue Himmel haengt mit Wolken tief,
Darin ein kurzer, gelber Schein so tot
Hinirrt und stirbt, am trueben Ufer hin
Lehnen die alten Haeuser, schwarz und schief

Mit spitzen Hueten. Und der Regen rauscht
In oeden Strassen und in Gassen krumm.
Stimmen ferne im Dunkel. – Wieder stumm.
Und nur der dichte Regen rauscht und rauscht.

Am Wasser, in dem nassen Flackerschein
Der Lampen, manchmal geht ein Wandrer noch,
Im Sturm, den Hut tief in die Stirn hinein.

Und wenig kleine Lichter sind verstreut
Im Haeuserdunkel. Doch der Strom zieht ewig
Unter der Bruecke fort in Dunkel weit.



Моя душа

Моя душа – змея,
Которая уже давно мертва.
Лишь иногда осенним утром,
Зарей, осыпавшейся как листва,
Я нависаю из окна,
Где звезды падающим сном,
Над  кресс-салатом и цветами
Мой лоб сверкает
На стонущем ветру ночном.


Meine Seele

2. Haelfte Dezember 1911
Golo Gangi gewidmet

Meine Seele ist eine Schlange,
Die ist schon lange tot,
Nur manchmal in Herbstesmorgen,
Entblaettertem Abendrot
Wachse ich steil aus dem Fenster,
Wo fallende Sterne sind,
Ueber den Blumen und Kressen
Meine Stirne spiegelt
Im stoehnenden Naechte-Wind.



Луи Капет

Бой барабанов. Эшафот, как гроб,
Обитый крепом. Враг? Казнить не жалко.
За плахой - мрачный ящик катафалка.
Сверкает гильотины белый лоб.

В штандартах красных крыши. Там и тут
За окно-место выкликают цены.
Зима. Но толпы, подпирая стены,   
Ворчат, потея. С нетерпеньем ждут.

Всё ближе шум. Перерастает в вой.
Капет забрызган грязью,  из повозки
С растрепанной выходит головой.

Поспешно тащат вверх. Кладут на доски.
На плаху – шею. Свист косы кривой.
Фонтаны крови брызжут на  подмостки.


Louis Capet         

Die Trommeln schallen am Schafott im Kreis,
Das wie ein Sarg steht, schwarz mit Tuch verschlagen.
Drauf steht der Block. Dabei der offene Schragen
Fuer seinen Leib. Das Fallbeil glitzert weiss.

Von vollen Daechern flattern rot Standarten.
Die Rufer schrein der Fensterplaetze Preis.
Im Winter ist es. Doch dem Volk wird heiss,
Es draengt sich murrend vor. Man laesst es warten.

Da hoert man Laerm. Er steigt. Das Schreien braust.
Auf seinem Karren kommt Capet, bedreckt,
Mit Kot beworfen, und das Haar zerzaust.

Man schleift ihn schnell herauf. Er wird gestreckt.
Der Kopf liegt auf dem Block. Das Fallbeil saust.
Blut speit sein Hals, der fest im Loche steckt.



Ревность

Вдаль улица – широкою межой.
Дома белеют плотною стеной.
Здесь солнце обращается луной,
И лик любой – бесстрастный и чужой.

Они – бумага чистая в руке, -
Белы и девственны… Но вдруг мелькнёт, маня
Изящно-синим, платье, - в тайне дня
Всплывёт, растает тенью вдалеке…

Слепая ревность в голове шальной,
Как баба в сапогах.  Как лоб в  шипах -
Буравит мозг, втыкает шпору в пах,
В изгиб бедра кобылы верховой.



Eifersucht


Die Strasse wird zu einem breiten Strich.
Die Haeuser werden weiss wie eine Wand.
Die Sonne wird ein Mond. Und unbekannt,
Gleichgueltig, fremd, ein jedes Angesicht.

Sie sehen aus wie Blaetter von Papier,
Weiss, unbeschrieben. Aber hinten winkt
Ein schlankes blaues Kleid, das fern versinkt
Und wieder auftaucht, und sich fern verliert.

Auf seinem Nacken sitzt die Eifersucht.
Ein altes Weib, gestiefelt. Einen Dorn
Bohrt in das Hirn sie ihm, und haut den Sporn
In ihres Reittiers weicher Flanken Bucht.



Робеспьер

Бурчит себе под нос . Недвижный взгляд застыл
В соломе на возу. Забитый слизью рот
Взрывает нервный тик. С губы слюна ползёт,
И голая нога болтается без сил.

Подскакивает вверх, – ещё один ухаб.
Грохочут на руках оковы, до поры
Звенит весёлый смех наивной детворы,
Поднятой над толпой руками хищных баб.

Щекочут ногу, - он не чувствует. Вперёд
Трясёт повозка. Остановка. Что там?
Суровым призраком чернеет эшафот.

Лоб, серый, как зола, покрылся едким потом.
Разбитый пулей рот гримаса страха рвёт.
Ждут – закричит… Молчит, своей борьбой измотан.



Robespierre            

Er meckert vor sich hin. Die Augen starren
Ins Wagenstroh. Der Mund kaut weissen Schleim.
Er zieht ihn schluckend durch die Backen ein.
Sein Fuss haengt nackt heraus durch zwei der Sparren.

Bei jedem Wagenstoss fliegt er nach oben.
Der Arme Ketten rasseln dann wie Schellen.
Man hoert der Kinder frohes Lachen gellen,
Die ihre Muetter aus der Menge hoben.

Man kitzelt ihn am Bein, er merkt es nicht.
Da haelt der Wagen. Er sieht auf und schaut
Am Strassenende schwarz das Hochgericht.

Die aschengraue Stirn wird schweissbetaut.
Der Mund verzerrt sich furchtbar im Gesicht.
Man harrt des Schreis. Doch hoert man keinen Laut.



         
Упав на иней...

Упав на иней, замертво уснули
В мундирах тонких золотые пчёлы. –
Не возвратиться им обратно в улей.

Цветы на бурых стеблях  никнут вяло,
С утра теряя свой наряд весёлый, -
Под ветром вскоре в пыль падут устало.

По зимним гаваням, уснув на время,
С обвисшими флажками встали лодки, -
Невыносимое затишья бремя.

И лишь людей, забытых в поле, злая
Зима рассыпала и гонит в плётки,
Над тёмною землёю раздувая.


 
Die Bienen fallen in den duennen Roecken
Im Rauhreif tot aus den verblassten Lueften
Die nicht mehr kehren rueckwaerts zu den Stoecken.

Die Blumen haengen auf den braunen Stielen
An einem Morgen ploetzlich leer von Dueften,
Die bald im Staub der rauhen Winde fielen.

Die langen Kaehne, die das Jahr verschlafen,
Mit schlaffem Wimpel haengend in der Schwaeche,
Sind eingebracht im winterlichen Hafen.

Die Menschen aber, die vergessen werden,
Hat Winter weit zerstreut in kahler Flaeche
Und blaest sie fluechtig ueber dunkle Erden.



Вечер

День погружается в пурпурный сон,
Под пенистой волной – могучее теченье.
Над шлюпкой белый парус вознесён,
И шкипер у руля – величественной тенью.

На островах поднял осенний бор
Верхушки красные громадой многотонной .
Из  глубины ущелий мрачных гор
Лес шелестит кифарой монотонной.

С востока  тьма  обильно вина льёт
Сапфирами из распростёртой урны,
И в чёрной мантии глухая ночь  встаёт
Всей мощью на высокие котурны.


Der Abend      

Versunken ist der Tag in Purpurrot,
Der Strom schwimmt weiss in ungeheurer Glaette.
Ein Segel kommt. Es hebt sich aus dem Boot
Am Steuer gross des Schiffers Silhouette.

Auf allen Inseln steigt des Herbstes Wald
Mit roten Haeuptern in den Raum, den klaren.
Und aus der Schluchten dunkler Tiefe hallt
Der Waldung Ton, wie Rauschen der Kitharen.

Das Dunkel ist im Osten ausgegossen,
Wie blauer Wein kommt aus gestuerzter Urne.
Und ferne steht, vom Mantel schwarz umflossen,
Die hohe Nacht auf schattigem Kothurne.



Пора умирания

Шумят леса, как огненное море, -
Великой смерти наступает час:
Листва слетает, в воздухе мечась,
Чтоб опрометчиво погибнуть вскоре.

В холодных норах снова воют звери.
В зарю вечернюю взмывает ворон.
Трещат сухие сучья. Боль потери.

По мрачной зыби, потеряв рассудок,
Плывут суда сквозь сумрак в неизвестность.
Дожди косые сеют тьму повсюду.
 
Глухие звуки в воздухе застыли,
Мосты несут в просторные пустыни, -
И в городах ослепших, как в могиле.
 
Ветра скрывают солнце в низких тучах,
Вращают флюгера железом ржавым,
Воткнувшись в небо, скрипом слух измучив.

Больные в эту пору, точно в яме,
В гробах пустых квартир околевают,
Раздавлены высокими стенами.



Auf einmal aber kommt ein grosses Sterben ...

Auf einmal aber kommt ein grosses Sterben.
Die Waelder rauschen wie ein Feuermeer
Und geben alle ihre Blaetter her
Die in dem leeren Luftreich blind verderben.

Die Tiere schreien in dem kalten Neste.
Die Raben steigen in die Abendroete.
Und ploetzlich darret trocken das Geaeste.

Die Schiffer aber fahren trueb im Ungewissen,
Auf grauem Strom die grossen Kaehne treibend
In schiefen Regens matten Finsternissen.

Durch leerer Bruecken trueben Schall, und Staedte
Die hohl wie Graeber auseinanderfallen,
Und weite Oeden, winterlich verwehte.

Kurz ist das Licht, das Stuerme jetzt verdecken.
Und immer knarren laut die Wetterfahnen
Die rostig in den niedern Wolken stecken.

Und viele Kranke muessen jetzt verenden,
Die furchtsam huepfen in den leeren Zimmern,
Zerdrueckt im Leeren von den hohen Waenden.




Савонарола

Как лилия огнём горит в полночный час, -
Горит его чело в отраве фимиама
И мраке голубом.  Пронзительно, упрямо
Из черепа горит, как пламя, гневный глаз.

Отчаяньем зажжён, виденьем страшных мук,
Дней адовых, - он, простерев ладони,
Становится крестом как знаменьем агоний, -
На фоне злых небес бледнеющий паук.

Он криком заглушён и тихо шепчет, но -
Танцует исполин,  толпу бичуя словом,
Склоняя море спин. Кровь – пьяное вино.

Его лицо от наслажденья сжато.
Озноб усмешки спрятан под покровом. -
Паук, соткавший скорую расплату.


Savonarola            

Wie eine Lilie durch das Dunkel brennt,
So brennt sein weisser Kopf in Weihrauchs Lauge
Und blauer Finsternis. Sein hohles Auge
Starrt wie ein Loch aus weissem Pergament.

Verzweiflung dampft um ihn, furchtbare Qual
Des Hoellentags. Wenn er die Haende weitet,
Wird er ein Kreuz, das seine Balken breitet
Auf dunklem Himmel, gross, und furchtbar fahl.

Er fluestert leise. Uebertoent vom Schrein.
Ein Riese tanzt, der mit den Geisseln fegt
Das Meer der Ruecken. Blutdampf steigt wie Wein.

Und sein Gesicht wird von der Wollust klein,
Vom Schauder eines Laechelns sanft bewegt,
Wie eine Spinne zieht die Beinchen ein.


Голод

Он цепко ухватил, заткнув исподтишка
Иссушенную пасть, - синеющей тряпицей
Болтается язык. Пёс вяло в пыль ложится,
Рвёт чахлую траву из грязного песка.

Пустую глотку жар дыханьем смерти жжёт,
Втекает внутрь огонь, по капле, жадно, глухо  -
Шершавая рука  углём сдирает брюхо
И растирает льдом горящий пищевод.

Пёс мечется в чаду. Краснеет солнца печь.
Перед глазами вдруг пустился бить чечётку
Зелёный серп луны.  Осталось молча лечь.

Зияет чернота, и смертный холод соткан.
Пёс навзничь валится, и страх, придя допечь,
Железным кулаком завязывает глотку.



Der Hunger            

Er fuhr in einen Hund, dem gross er sperrt
Das rote Maul. Die blaue Zunge wirft
Sich lang heraus. Er waelzt im Staub. Er schluerft
Verwelktes Gras, das er dem Sand entzerrt.

Sein leerer Schlund ist wie ein grosses Tor,
Drin Feuer sickert, langsam, tropfenweise
Das ihm den Bauch verbrennt. Dann waescht mit Eis
Ihm eine Hand das heisse Speiserohr.

Er wankt durch Dampf. Die Sonne ist ein Fleck,
Ein rotes Ofentor. Ein gruener Halbmond fuehrt
Vor seinen Augen Taenze. Er ist weg.

Ein schwarzes Loch gaehnt, draus die Kaelte stiert.
Er faellt hinab, und fuehlt noch, wie der Schreck
Mit Eisenfaeusten seine Gurgel schnuert.



Зимним вечером

Этим вечером время наполнено ветром упруго,
А заря глубока и по-зимнему  так коротка.
Наши руки, медлительно-робкие,  ищут друг друга, -
Но опять в одиночестве вскоре застынет рука.

А в бледнеющим небе холодные звёзды кружатся –
Проплывают тоскливо они,  друг от друга вдали.
Наши тропы темны,  безотрадные тени ложатся,
Опускаясь в печали коленями к лону земли.

Шелестят камыши, огоньки беспокойно блуждают, -
Потушить их сегодня слепая судьба собралась.
Береги своё сердце, - зачем, безутешно рыдая
В умирающий год  отдаваться печали во власть?!

Я в сердцах произнёс, что в тебе отзывается болью. -
Как нас мучают эти чужие и злые слова!
Наши руки во тьме разомкнутся уставшей любовью, -
И душа моя станет, как эта пустыня, мертва.


Im kurzen Abend

Im kurzen Abend. Voll Wind ist die Stunde,
Und die Roete so tief und so winterlich klein.
Unsere Hand, die sich zagend gefunden,
Bald wird sie frieren und einsam sein.

Und die Sterne sind hoch in verblassenden Weiten
Wenige erst, auseinander gerueckt.
Unsere Pfade sind dunkel, und Weiden breiten
Ihre Schatten darauf, in Trauer gebueckt.

Schilf rauschet uns. Und die Irrwische scheinen,
Die wir ein dunkeles Schicksal erlost.
Behuete dein Herz, dann wird es nicht weinen
Unter dem fallenden Jahr ohne Trost.

Was dich schmerzet, ich sag es im Boesen.
Und uns quaelet ein fremdes Wort.
Unsere Haende werden im Dunkel sich loesen,
Und mein Herz wird sein wie ein kahler Ort.




В безмолвии мёртвых городов

Страна в безмолвье мёртвых городов.
Плющом укрыты стены, как венками.
Река вокруг тоскливо лижет камень.
Порою колокола слышен зов.

В вечерней полутьме весь мир ослеп.
Идёт эскорт, одетый в чёрный креп.
В сухих руках – венки сухих цветков.
Сочится сон из серых облаков.

Пришли. Стоят толпой, как тенью жизни,
Робея на краю  большой могилы.
Пробьётся солнце из последней силы, -
И лица красным пламенем обрызнет.


*     *      *
 
Von toten Staedten ist das Land bedecket,
<Wie> Kraenze haengt der Efeu von den Zinnen.
Und manchmal eine Glocke rufet innen.
Und trueber Fluss rundum die Mauer lecket.

Im halben Licht, das aus den Wolken schweifet,
Im Abend gehn die traurigen Geleite
Auf Wegen kahl, in schwarzen Flor geschlagen,
Die Blumen trocken in den Haenden tragen.

Sie stehen draussen in verlorner Weite,
Ein Haufe schuechtern bei den grossen Grueften.
Noch einmal weht die Sonne aus den Lueften,
Und malt wie Feuer rot die Angesichter.



Пилат

В седых воротах лба сникает скорбь
Кривой усмешки - вялое броженье.
Сидит на троне. Руки вознеслись -
И, жезл сломив, сошли в изнеможенье.
 
Но как цветка блестящий изумруд -
Царь иудеев в сумраке дворовом.
В шипах терновых лоб пятном суровым,
Горящим камнем, – бледен, резок, крут.

Бог возвышается, поддержанный за плечи
Архангелами, - Лебедь, Он поёт,
Легко взмывая в солнечный полёт, -
Там ждёт Отец, блистающ, верен, вечен.

Но в голубых горах - Судья распятый, -
В гигантской мантии, как в складках зрелый плод.
В звенящую пустыню  входит вечер
Безмолвные в ущелье воды льёт.


Pilatus         

Ein Laecheln schiefen Grames, das verschwindet
Hinein in seiner Stirne weisses Tor.
Er sitzt auf seinem Stuhl. Seine Haende erhoben
Brechen den Stab und fallen von oben.

Aber wie eine Blume voll gruener Helle
Leuchtet im Dunkel der Hoefe der Koenig der Juden.
Und die Stirn, die sie schattig mit Dornen beluden,
Brennt wie ein Stein in fahler Grelle.

Und der Gott steigt hinauf, von den Schultern gehoben
Riesiger Engel, er singet, ein Schwan,
Leicht und klein faehrt er auf in der strahlenden Bahn
Und der Vater, im Glanze, wartet sein droben.

Aber der Richter am blauen Gebirge
Haenget im riesigen Mantel wie faltige Frucht.
Wild kommt der Abend ueber die hallenden Oeden.
Schweigsame Wasser fallen in gruener Schlucht.



Россия

В краю пустынном, в проклятом бедламе
За Верхоянском, как в больших могилах,   
Они томятся в рудниках постылых,
Уныло громыхая кандалами. 

Звенят во мгле кирками, - взгляд циклопа,
Но рты их немы. Стражники снуют.
Вот слышен хлёсткий звук: взлетает кнут, -
И плечи содрогаются от хлопа.

Луна качает свой фонарь молочный,
Когда они в загон ползут обратно.
Без сил свалившись в тяжкий сон отёчный:

Увидят — бунта пламенные пятна,
И – голова царя — звездой полночной
Там на колу болтается отвратно.


Russland

Mit weissem Haar, in den verrufnen Orten,
Noch hinter Werchojansk, in oeden Steppen,
Da schmachten sie, die ihre Ketten schleppen
Tagaus-tagein, die duesteren Kohorten.

In Bergwerksnacht, wo ihre Beile klingen
Wie von Zyklopen. Doch ihr Mund ist stumm.
Und mit den Peitschen gehn die Waerter um.
Klatsch. Da; klaffend ihre Schultern springen.

Der Mond schwenkt seine grosse Nachtlaterne
Auf ihren Weg, wenn sie zur Huerde wanken,
Sie fallen schwer in Schlaf. Und sehen ferne

Die Nacht voll Feuer in den Traumgedanken,
Und auf der Stange, rot, gleich einem Sterne,
Aus Aufruhrs Meer das Haupt des Zaren schwanken.





Северное сияние

Тишь гробовая над белоснежной равниной –
В воздухе одиноко гордый орёл парит.
Спят подо льдом ручьи, как в мечте невинной.
Гимны холодной смерти ветер поёт навзрыд.

Этот год умирает, - так умерли и иные,
Тонет в пучине времен горький предсмертный крик.
Ярким всполохом в небе блещут глаза ночные -
Вечности строгий лик.


   
Georg Heym. Nordlicht

Stille, Grabesstille ueber der weissen Flaeche -
In den Lueften einsam ein Adler zieht.
Unter dem Eise schlafen die Baeche
Nachtwinde singen dem Jahre das Sterbelied.

Es stirbt, wie viele andere starben,
Es sinkt hinab ins Meer der Zeit.
Die Nacht durchloht in gluehenden Farben
Das Angesicht der Ewigkeit.



Осень

На ветру драконы в нервном танце -
Ширится воздушная страна.
В поле дети в тонких одежонках:
Бледность лбов, веснушек рыжина.

Корабли белеют парусами
В золочёном море сжатых нив, -
Синий сон небес сквозит в пространстве,
Облака на землю уронив.

Лес в тиши стоит, как красный город:
В золоте багровые стволы.
Осени янтарные знамёна
Виснут с башен, бледно-тяжелы.


Der Herbst

Viele Drachen stehen in dem Winde,
Tanzend in der weiten Luefte Reich.
Kinder stehn im Feld in duennen Kleidern,
Sommersprossig, und mit Stirnen bleich.

In dem Meer der goldnen Stoppeln segeln
Kleine Schiffe, weiss und leicht erbaut,
Und in Traeumen seiner leichten Weite
Sinkt der Himmel wolkenueberblaut.

Weit gerueckt in unbewegter Ruhe
Steht der Wald wie eine rote Stadt.
Und des Herbstes goldne Flaggen haengen
Von den hoechsten Tuermen schwer und matt.




Вечер у лесного озера

Тихо ступает ночь сумеречной  дорогой.
Озеро скроет дождь за пеленою строгой.
Ветер тростник трясет, с шелестом в чаще бродит,
Звёзд огонёк цветёт в пляшущем хороводе.

Свет серебра волной вьётся с луны овальной,
Призрак её стальной  плещется  в выси дальной.
Из серебра венок – озера ожерелье.
Счастье лежит у ног – льётся лилейной трелью.


Abend am See

Leis kommt die Nacht auf Daemmerwegen.
Du fuehlst im Waldsee ein heimliches Regen.
Der Abendwind rauscht durch das Rohr so eigen
In des Sternengeflimmers tanzenden Reigen.

Still ruhn die Wogen in dem Silberschein
Des Monds, der sich erhebet wolkenrein.
Es oeffnen die Seerosen ihren Silberkranz.
Ein nie geahnet Glueck sie erfuellet ganz.




Вечер у лесного озера

Тихо ступает ночь сумеречной  дорогой.
Озеро скроет дождь за пеленою строгой.
Ветер тростник трясет, с шелестом в чаще бродит,
Звёзд огонёк цветёт в пляшущем хороводе.

Свет серебра волной вьётся с луны овальной,
Призрак её стальной  плещется  в выси дальной.
Из серебра венок – озера ожерелье.
Счастье лежит у ног – льётся лилейной трелью.


Abend am See

Leis kommt die Nacht auf Daemmerwegen.
Du fuehlst im Waldsee ein heimliches Regen.
Der Abendwind rauscht durch das Rohr so eigen
In des Sternengeflimmers tanzenden Reigen.

Still ruhn die Wogen in dem Silberschein
Des Monds, der sich erhebet wolkenrein.
Es oeffnen die Seerosen ihren Silberkranz.
Ein nie geahnet Glueck sie erfuellet ganz.



Осеннее

Снежная белизна лебедей. Блеск голубого прилива.
Жёлтый песок побережья, тянущийся вдоль мелководья.
Шумная возня купальщиков и громкая радость
Стройных загоревших тел, хлещущих ветвями
По сверкающей воде, которая плещет на голову.

А выше в синеющих красках полудня
Поднимается лес. Своим зелёным куполом
Он мягко округляется в синеве неба,
Которое, дрожа, рассыпает свет ранней осени.

Широкой полосой вдоль долины тянется холмогорье –
Оно опускается вдали, полное пестрых лесов
И напоённое солнцем, до тех пор пока
Не утонет далеко позади в глубине голубых теней.



Autumnus

Der Schwaene Schneeweiss. Glanz der blauen Flut.
Des breiten Strandes Gelb, das flach verlaeuft.
Gelaerm der Badenden und Freude laut
Der braunen schlanken Leiber, die mit Zweigen
Sich peitschen blankes Wasser auf das Haupt.

Doch aufwaerts steigt der Wald in blauen Farben
Des Nachmittags. Sein breites gruenes Haupt
Ist sanft gerundet in den blassen Himmel
Der zitternd ausstreut fruehen Herbstes Licht.

Weit an dem Stromtal zieht das Huegelland
Sich fern hinab, mit bunten Waeldern voll
Und voll von Sonne, bis es hinten weit
Verschwimmend tief in blaue Schatten taucht.



Полусон

Ночь шелестит одеянием мглы,
У края небес зашатались стволы.

В сердце ночи  спастись поспеши,
Скорей, словно в соты, заройся во тьму,
Уменьшись в размере, чтоб встать самому
Из постели своей.

Тени взошли на мост ледяной,
Роют копытами вкривь и вкось,
Звёзды от страха бледнеют вмиг.

Месяц  вразвалку бредёт, как старик,
По небу со звездами врозь,
Лоснясь горбатой спиной.



Halber Schlaf   

Die Finsternis raschelt wie ein Gewand,
Die Baeume torkeln am Himmelsrand.

Rette dich in das Herz der Nacht,
Grabe dich schnell in das Dunkele ein,
Wie in Waben. Mache dich klein,
Steige aus deinem Bette.

Etwas will ueber die Bruecken,
Es scharret mit Hufen krumm,
Die Sterne erschraken so weiss.

Und der Mond wie ein Greis
Watschelt oben herum
Mit dem hoeckrigen Ruecken.



Апрель

Посевов  всходы влажны от дождей,
Вдали холмистый тянется отрог,
В укромный тёрн от окрика людей
Порхнула пара вспугнутых сорок.

Как в штиль на море облачко стоит,
Так грезят  горы сонной синевой.
Серебряной  фатой из сотен сит
Дождь моросит над свежею травой.


April

Das erste Gruen der Saat, von Regen feucht,
Zieht weit sich hin an niedrer Huegel Flucht.
Zwei grosse Kraehen flattern aufgescheucht
Zu braunem Dorngebuesch in gruener Schlucht.

Wie auf der stillen See ein Woelkchen steht,
So ruhn die Berge hinten in dem Blau,
Auf die ein feiner Regen niedergeht,
Wie Silberschleier, duenn und zitternd grau.



         

Сказка

Ночь плещет прибоем на призрачный лес...
Всё лунной росой окропляя,
Сквозь шелест и шорох, и пенье - с небес
В мир сказка вступает живая.

Спускается в сумрак из тихого сна
Собою людей осчастливить -
И крыльями бабочки машет она.

В коптящий заводами город скользнёт,
На ярмарку в толпы народа, -
И каждый свой взгляд на неё повернёт.

Народ чертыхнётся, в лицо ей смеясь,
Хрустальную сбросит корону,
В пыльцу серебристую вмажет ей грязь.

И в чащу отправится сказка ничья, -
Её в полнолунье найдешь у ручья,
А люди в заботы опять погрузясь,
Разумно займут оборону.



Das Maerchen

Es brandet die Nacht um den schweigenden Wald.
Sie umkost die Wiesen vom Mond betauet.
Ein Raunen und Rauschen und Singen erschallt,
Da hat das Maerchen die Welt erschauet.

Zwei Schmetterlingsfluegel am Ruecken
So schwebt's hinaus in die finstere Welt.
Es will die Menschen begluecken.

Es kommet in die rauchende Stadt,
Auf dem Markt herrscht geschaeftig Gewimmel,
Gar bald das Volk sie erblicket hat.

Es treibet mit ihm seinen Spass,
Beschmutzt ihm den glaenzenden Fluegelstaub,
Zerbricht ihm das Kroenchen aus klingendem Glas.

Da hat es sich tief im Walde verborgen.
Du findst es beim Vollmondschein am Bach,
Der Menschheit blieb die Vernunft und die Sorgen.



К Смерти. Сонет

О, Смерть престранная, кто ты такая,
Ты, шествующая в лохмотьях права
Походкой наглой?! Ты глумишься, право,
Безвинным в сердце острый нож втыкая.

Для простаков течёт твоя отрава,
Тогда как подлым, с нежностью лаская,
Вихры лишь треплешь.  Пену испуская,
Спешишь чумой, чья демонов орава

Казнит смиренных. Если не резнёю,
Спасаются счастливцы от которой,
То батогами ты вбиваешь втрое,

Чтоб напоследок, стравливая ссорой,
Здоровое вмиг превратить в больное,
Живое пожирая пёсьей сворой.



An den Tod

Wer bist du wunderlicher Tod, du harter,
Wer bist du, der du trittst in Fetzen
Jedwedes Menschenrecht. Gesetzen
Sprichst du nur Hohn. Zur blutgen Marter

Klirrt an unschuldger Brust des Messers Wetzen.
Des Schurken roten Schaedel zarter
Wohl streichelst du, doch stets gescharter
Sendest du Guten Pestgeschwader, hetzen

Tust du auf uns den Mord. Wie Metzen,
Die man nicht von sich schuetteln kann, so kleben
An uns des Aussatz Beulen. Letzen

Tust du dich an dem Blick und dann entschweben,
Um dich, ein riesger Geir, zu setzen
Auf ganz Gesunde, dass du frisst ihr Leben.



Месса

При мягком свете тонких свечек
Мертвец усопший. Рослые монахи
Обходят тело, пальцами касаясь
Порой его лица.

Блаженно мёртвые, обретшие покой,
Белеющими тянутся руками
Навстречу ангелам, что крепким бьют крылом, –
Их тени тёмные скользят в высоком храме.

Лишь плач порой порхнёт в его стенах,
Глубокий всхлип сквозь радость, песня слёз.
Худые пальцы-руки крестят прах
Над грудью среди спутанных волос.



Die Messe

Bei dreier Kerzen mildem Lichte               
Die Leiche schlaeft. Und hohe Moenche gehen      
Um sie herum, und legen ihre Finger         
Manchmal ueber ihr Angesicht.               
               
Froh sind die Toten, die zur Ruhe kehren         
Und strecken ihre weissen Haende aus,               
Den Engeln zu, die gross und schattig gehen      
Mit Fluegelschlagen durch das hohe Haus.         

Nur manchmal schallt ein Weinen durch die Waende,   
Ein tiefes Schluchzen waelzt sich in der Lust.      
Man kreuzet ihre hageren Finger-Haende         
Zum Frieden sanft auf die verhaarte Brust.