Падежами глубокого детства

Я уехал за тысячу судеб, 
за грань широты, 
Сменил кислород, 
    часовой пояс, 
     привычки и думы. 
И как бы ни скрывал я своей 
     сермяжной наготы — 
Она проступает наружу, 
    сметая любые грани.

Комом в гортани, 
     сведёнными челюстями, 
        душевным аде, 
Она проступает сквозь невольные слёзы, 
Тем звоном церквей, 
         той иконой в резном окладе.

И тем, 
       как я вдруг посреди говорливых рядов 
Замолкну на вдохе, 
     услышав знакомую сзади интонацию гласных. 
Как женщина спрашивая дорогу, 
И взгляд её непроизвольно светлеет. 
Та самая долгая «а» 
         или южное «гэ», 
       от которых любой иностранный язык немеет. 
И горло сжимает: она меня видит? Узнает? 
Мы также расходимся, 
       но воздух меж нами теплеет.

География — миф. 
       Мы наносим свои рубежи 
и врём, что нас втиснули в эти границы. 
В повадке сутулиться под дождём, 
        в том, как ночью не спится. 
От мысли, что там, дома, сейчас распевают рулады кузнечики, 
      август кончается, 
              рожь золотится.

Здесь нет ни тумана, 
     ни дали, 
          ни манящих берёзовых рощ. 
Мой внутренний компас заклинило намертво в точке, 
       где пахнет знакомо до боли в мышцах — полевой хвощ, 
И сердце, пропуская удары, 
      бухает, как в бочке.

А память живёт в заученном движении скул, 
И запах озона дурманит, как будто сел на электрический стул. 
Порывом сквозняка из метро 
       этот русский мороз, 
Мне впрыснут под кожу, 
    однажды, 
         навылет, 
             надолго, 
                всерьёз.

Он здесь, в капиллярах. 
      И мне от него не согреться. 
Я выучил сотни других, 
        безупречно-важных словес, 
         но думаю вглубь — 
           падежами глубокого детства, 
Коверкая чуждые строки, 
              звучащие с детством вразрез.

И если мне скажут последнее слово в конце, 
        оно прозвучит на моём, 
                чуть простуженном языке — 
Как скрип половиц, 
        как ведро, потянувшее ворот, 
                как выдох отца, 
                задремавшего сидя в трусах, 
               как самый простой, 
                самый точный, 
                спасительный повод.

Не сдаться на этих чужих, 
                бесконечных весах. 
Я ношу эту глину, 
            и сажу, 
                и сухую траву 
Не в паспорте. 
          В пульсе. 
                В венах. 
И значит — я вечно живу 
Там, откуда когда-то ушёл, 
                не сказав «до свиданья», 
Давая себе наперёд невозможные обещанья.