Чудские страдания. часть третья. марьяна

    Три дня Онисим собирался. Три дня Дарья молча метала на него косые взгляды, но не перечила — знала, что мужа не удержать, когда он решил, словно закинул невод и тянет до последнего. На четвёртый день, ещё затемно, он закрепил на поясе кисет с сушёной рыбой, перекрестился на образа и вышел из избы.

    Дорога от Чудского берега до Пскова была неблизкой — через топи и перелески, мимо сёл, где чужая речь звучала резче псковской. Но Онисим шёл споро, привычно переставляя ноги в лаптях. Мысль о ней гнала его вперёд, как попутный ветер гонит парусную ладью. В ушах всё звучало: «Сама упросилась... Сказала: вода мутится». Вот только какая вода мутится — в озере или в душе человеческой, он не ведал.

    Во Псков он вошёл на закате, когда солнце золотило купола Троицкого собора, а городской торг уже затихал. Рыбаки с Чудского знали здесь каждую пристань, но Онисим не был в городе лет десять. Всё изменилось: новые дворы, высокие заборы, снующие по улицам боярские отроки. Он остановил первого встречного — тощего посадского с узлом за спиной.

— Слышь, добрый человек, где тут двор, где вдовы-псковитянки живут? Родня мне одна, Марьяной звать, из-под Чудского приехала недавно.

     Посадский глянул на него с подозрением — грязный, пропахший рыбой и болотом, но в глазах тоска такая, что смягчился.

— Ищи на Запсковье, — махнул рукой. — Там приют для вдовьего люда, у церкви Козьмы и Демиана. Только не сыщешь ты её, коли она в подворье живёт — там бабы глухие, к чужим не пускают.

    Онисим поблагодарил и двинулся вдоль Великой, мимо лодок, привязанных к деревянным причалам. Вода в реке пахла тиной и жизнью — так же, как когда-то вода у его родного берега. Он шёл и думал: что скажет ей? Что бросил семью? Что готов уйти от Дарьи? Но с первого же дня он знал — не уйдёт. Псковская грамота строга: кто бросает жену без её вины, тот платит в казну и посаднику, да ещё и душу губит. И как кочетник, зависимый от хозяина, он не мог просто так отринуть свой двор, свою землю.

    На Запсковье он отыскал подворье — низкий бревенчатый дом с крыльцом, у которого сушились женские платки. Старуха в чёрном повое встретила его у ворот, опершись на клюку.

— Кого ищешь, мил человек? — спросила сухо. — Здесь не постоялый двор, здесь скорбные вдовы живут.

— Марьяну, что с Чудского, — ответил Онисим, и голос его дрогнул. — Скажи ей: Онисим Кочетник пришёл. За тридевять земель, но пришёл.

      Старуха впустила его в сени и велела ждать. В доме пахло сушёным    снетком, воском и лампадным маслом. Где-то за стеной пели тонкие женские голоса — молитву, но не церковную, а ту, по которой бабы призывают удачу на промысел, когда мужья уходят в море .

       Онисим ждал. Казалось, прошла вечность, пока скрипнула дверь и на пороге появилась она — в тёмном платье, с покорно убранными волосами, без прежнего дерзкого огня в глазах.

— Зачем пришёл, Онисим? — спросила тихо. Не осерчала, не улыбнулась. Стояла ровно, как свеча перед иконой.

— Ты уехала, и озеро стало пустым, — выдохнул он. — Я не звать тебя назад пришёл. Я сам не знаю, зачем. Взглянуть — и хватит. Ты жива, и то ладно.

   Марьяна покачала головой, и в движении этом мелькнула прежняя горечь.

— Жива, Онисим. Только жизнь моя здесь — чужая, как твоя чужая вода. Ты у себя, я у себя. Зачем ты мучаешь нас обоих? Воротись в свою деревню. Лови рыбу, корми детей. А меня оставь в покое.

    Она шагнула к нему — всего на шаг, и он увидел, что её глаза мокры, хоть и держится она прямо.

— Дай руку, — попросил он. Марьяна подала — безвольно, как подают подаяние. Он достал из-за пазухи тот самый ивовый прутик, что нашёл на берегу — сломанный, сухой, но до сих пор хранивший тепло его тела.

— Помнишь? — спросил. — Вода его принесла. И я принёс тебе. На память, чтоб знала: там, на Чудском, ветер не тот — правда. Но мы не вольны ни над ветром, ни над водами.

      Она взяла прутик, зажала в ладони и разрыдалась — впервые не скрываясь, навзрыд, как простая баба. Онисим хотел обнять её, но не посмел — в сенях скрипнула половица, послышался старческий кашель.

   Марьяну отдали за вдового кузнеца из-за Великой, когда ей едва минуло пятнадцать. По церковным правилам того времени, митрополит Фотий запрещал венчать «девичок менши пятнадцати лет», но на Псковщине этот запрет соблюдали не всегда — случалось, что и в двенадцать выдавали .      
   Сватали её родители, а не она сама. Кузнец был человеком крепким, с двором и кузницей, и для семьи Марьяны это был выгодный союз. О чём она думала и что чувствовала — никто не спрашивал: в XV веке браки устраивались через рядные грамоты, где перечислялось приданое и имущество, а не чувства .
   Играли свадьбу зимой, в мясоед, когда заканчивались посты и можно было справлять пиры . Приданое Марьяны было скромным: несколько икон, сундук с добром, лён да корова. Кузнец дал запись, что непременно женится в назначенный срок, — по обычаю, если бы он передумал, то должен был заплатить родне невесты «за свадебный подъём» .

Перед свадьбой свата, отправлявшегося на сговор, ударяли поясом со словами: «Не я бью, удача бьёт» — на счастье . Но для Марьяны удачи в этом не было.

       Онисим тогда был ещё мальчишкой — шестнадцать лет, кочетник без двора и без права голоса. Он видел Марьяну на берегу, плел с ней венки на Ивана Купалу, смотрел, как она смеётся. А потом её увели. Кузнец был старше её вдвое, молчаливый и тяжёлый на руку. Говорили, что он бил её. Но кто в те времена не бил? По Псковской судной грамоте, за побои жене или мужу наказания предусмотрено не было — это считалось делом семейным .

      Марьяна родила ему сына. А через два года кузнец сгинул в ливонском набеге — тех самых набегов, что постоянно тревожили псковские рубежи. Она осталась вдовой с младенцем на руках, без двора, без защиты.   

      
   Когда она вернулась в родную деревню, Онисим уже был кочетником у Игната Судака — зависимым, без права уйти или жениться без воли хозяина. Он хотел к ней посвататься. Но Игнат сказал: «Нечего тебе, кочетнику, за вдовой без двора бегать. Бери ту, кто с хозяйством». И Онисима женили на Дарье.



     В XV веке вдова с ребёнком была в уязвимом положении. По псковскому закону, если муж умирал без завещания, его вотчина оставалась жене только до тех пор, пока она не выйдет замуж снова . Выйти замуж было нужно — иначе не прокормиться. Но второй брак считался «законопреступлением», хотя церковь его и допускала .

    Марьяна могла бы снова выйти замуж — за вдовца, за старого бобыля, за кого угодно, кто дал бы ей и сыну кусок хлеба. Но она не вышла. Она осталась одна — то ли из гордости, то ли из верности чему-то, чего сама не могла назвать.