След отсутствия

Речь во мне окаменела — и молчание моё было громче молитвы. Шёл я тропкой, которую помнил, и темнело не от вещей — от смыслов, из которых давно вынули огонь. В тот час — ибо бывают часы, когда время затачивается до острия, — я раскрыл книгу. Ни обложки, ни титула: сама она была из воздуха, прошитого пустотой. На первой странице проступило одно лишь речение — не чернилами, но отсутствием: что сказано прямо — отдано ворам, что обведено молчанием — возвращено к себе. Едва я угадал — не прочёл — как буквы вдавились в ладонь, точно печати без сургуча. И я вошёл — не в сад, не в пустыню — в Город Косвенной Речи.
Дома там имели форму умолчаний: четыре стены из невысказанного, окна — из эллипсов. Улицы изгибались вопросительными знаками, не требуя ответа. На перекрёстке, где пересекались два дыхания, сидел человек. Лицо его менялось — и не менялось, как отражение в воде, помнящей все лица. — Я рождён не матерью, а прикосновением времени к вечности, — сказал он. — Зови меня Ибн аль-Вакт. Моя печаль затопила бы семь небес — если бы не была столь легка. Моя радость сожгла бы семь преисподних — если бы не была столь тонка. Чего ищешь ты, читающий пробелы?
— Я ищу Слово, что прежде Кун.
— Тогда умри прежде, чем умрёшь. Всякое слово — покрывало над тем, что не выносит чужих глаз. Сокровенное глядит сквозь прореху — и ослепляет тем сильней, чем прямее смотрят на него. Научись видеть спиной своего взгляда.
Он повёл меня — ступая так, будто земля была писана несмываемым, — в Ночь Предопределения. Не в месяц Рамадан, но в тишину меж двумя ударами сердца. Говорится одно слово — без букв, безмолвно, — и мир доселе кружится в его звучании, не помня себя. Перестань думать — и ты в центре.
— Как же говорить? — спросил я, уже почти молчащий.
— Слово — лишь полог шатра, в котором не живут. Поднимешь его — погибнешь от того, что внутри; не поднимешь — погибнешь о него. Научись умирать от одного дыхания сквозь ткань.
И тогда из пустоты — не из тени, но из избытка света — выступило существо. Не палач — лекарь.
— Я — тот, кого ты зовёшь Иблисом. Я — зеркало, в котором ты видишь себя, не видя. Ты молишься мне, когда ищешь своей воли. Я — отказ от признания.
И я прочёл — не устами, но тем изъяном в сердце, где была молитва.
Он коснулся межбровья. Боль — как если бы слово вырезали из всех книг разом. Осталось — разорение. Осталась — жажда. Остались — оковы. Остался — вздох в чужой груди. Слёзы — не мои. Смех — не мой. Я встал — и пошёл на рынок.
С тех пор я — отшельник посреди торговой площади: пустыня моя при мне даже среди многоголосья. Продаю слова — за молчание. Покупаю — за намёк. Когда спрашивают: Кто ты? — отвечаю: Тот, кто ближе вены яремной — и дальше возврата. Когда жалуются: померкло всё вокруг, — я отвечаю: То не сумерки — то голос мой, одичавший без отклика. Когда шепчут: тебя коснулась тёплая ладонь, а руки не видно, — я отвечаю: То не рука — то воздух, ставший Другом. И когда наступает час — я не умираю, ибо уже умер.
Я — явь — но явь меня не припомнит.
Я — разоренье — и оно несёт меня, как дар.
Я — жажда — и она утоляется мною.
Я — рубище на плечах обнажённого неба.
Я — воля в оковах — и оковы пляшут.
Я — вздох в груди мертвеца — и мертвец дышит.
Я — осадок горечи — и горечь льнёт ко мне, как мёд.
Я — пляска, начатая ради Того, чья неподвижность пляшет во мне.
И когда приходит вечер — я не молюсь. Я замолкаю. И Он говорит мною. Одно лишь — «будь». И это «будь» — тоже край занавеси: за нею — то, что не зримо ни открытому, ни закрытому лицу. Я — не тот, кто входит в шатёр. Я — сам полог, колышущийся от его дыхания. Я — молчание между слогами. Меж Каф и Нун — птица, не названная, поющая. Внемлите — не словам. Внемлите — поющему молчанию.
К — Н — не произносится.
Клюв — касается — не касаясь.
Кана — была — но птица не была.
Ты уже вошёл и оставил след отсутствия.