Высота 2248. Глава 16

Глава 16. Следственный изолятор

     С началом ноября в камере стало холоднее. Шинель спасала. Свернёшься калачиком около нижней трубы, обернёшься кое-как — вроде греет. Но от цементного пола холод пробирает. Вот и вертишься как вошь на гребешке, пытаясь сохранить тепло.
     Вожусь с боку на бок и думаю: «Вот… Впереди седьмое ноября. Праздник. Вообще про меня забыли. Если не приедут до седьмого, значит, мой дом тюрьма. Если приедут — дисбат».

     Второго ноября неожиданно дверь в камеру открылась:

     — Вставай. За тобой приехали.
     — Дознаватель?
     — Нет. Полкан какой-то.

     В недоумении выхожу в коридор, разминая затёкшие мышцы. Открывается дверь в караульное помещение. За ней вижу моего комбата Тимошкова. Уже с полковничьими погонами. Кровь ударила в голову. Тогда мне показалось, что лицо моё горит от стыда синим пламенем. Опустил глаза. И не знаю, что сказать в своё оправдание.

     — Сашка, ты ли это?! — Иван Иванович бросился ко мне, раскинув руки.
     — Я, товарищ полковник. Извините, грязный…
     — Ничего! — ответил он, пожимая мне руку огромной ладонью — Саня! Ну, как же так?
     — Так получилось. Поздравляю вас с очередным званием.
     — Спасибо! Как это получилось? В части кто что говорит.

     Вкратце рассказываю комбату всю историю. И о том, что пытался сделать дознаватель, тоже не утаил.

     — Тут такая каша заварилась, Саня. Про то, что срок в дисбате увеличили с двух лет до трёх, ты уже знаешь. Это, с одной стороны, хорошо. Меньше солдат будут получать реальную, несмываемую судимость и большие сроки. Поэтому лучше дисбат. Ну, как лучше? Врагу не пожелаю туда попасть, но ты парень сильный. Даже такой срок на гауптвахте тебя не сломал. И голова на плечах есть, и огрызаться умеешь. Не пропадёшь. Извини, но от уголовной ответственности я тебя отмазать не смогу. По стране пошла волна борьбы с воинскими преступлениями. Особенно с неуставными взаимоотношениями. Угораздило же тебя!
     — Товарищ полковник, признайте — на моём месте вы поступили бы точно так же. Причём, специально я его не бил. Рука на рефлексе пошла.
     — Знаю. Понимаю. Я бы тоже не сдержался. Подлецов только так и учить.
     — Особой вины за собой я не чувствую. За дело Любанько получил. Перед вами стыдно. И перед дедом стыдно.
     — Всё перемелется. Дед поймёт и простит. Береги себя. Сохрани в себе человека. Не смотря ни на что.
     — Сохраню, товарищ полковник.
     — Короче, теперь о главном. Любанько написал на тебя жалобу в округ. Требует, сука, жестокого наказания по полной программе. На гауптвахте тебя держать больше никто не имеет права. Все мыслимые и немыслимые сроки давно прошли. Это Ушанов тебе по десять суток накидывал каждый раз. Уши я ему уже оборвал за это. Но это не самое главное. Переводят тебя, сынок, в изолятор следственный. В самую настоящую тюрьму.
     — Я уже и на тюрьму согласен, лишь бы из этой одиночки свалить. Там хоть в туалет нормально можно сходить. И баланда три раза в день.
     — Ишь, ты! — усмехнулся комбат — Слушай, солдат. Я договорился с военным прокурором. На сутки забираю тебя в часть. Помыться, побриться, переодеться и покушать. Дал слово самолично доставить тебя в СИЗО №1. Не сбежишь?
     — Това-а-а-рищ полковник… — протянул я, показывая обиду — Разве это про меня?
     — Не про тебя. Поехали!

     Командирский «УАЗ-469» летел по городу. Я молча смотрел то на широкую спину Тимошкова, то в окно. Смотрел и думал о будущем. То, что происходило в этот момент, казалось чем-то нереальным. Со мной ли это происходит? Неужели помыться в бане и поесть — настоящее счастье? В тот момент это было именно так. Простые физиологические потребности вышли на первый план. И, казалось, что нет ничего важнее. А дальше — будь что будет.
     Машина миновала ворота части, обогнула автобат и свернула в сторону бани. Резко ударив по тормозам, Тимошков остановил машину.

     — На выход! За мной! — скомандовал Иван Иванович и направился в сторону офицерского отделения. Я потелепался за ним. Ноги отвыкли от ходьбы. Шёл, спотыкаясь. Поднялись по лестнице. В офицерской бане я был первый раз. Видимо, солдаты, служившие до нас, душу вложили в дембельский аккорд. Баня была украшена резьбой по дереву и хохломской росписью. За уютной раздевалкой располагалась комната отдыха. Кожаные диваны, большой стол с самоваром, вкусная снедь на нём. На широкой лавке лежали махровые полотенца и новое х/б. Видимо, для меня.
     — Думаю, охранять тебя не надо? — смутившись, спросил комбат — Для всех баня сутки на ремонте. Вот тебе ключ, — закрывайся и ни на какой стук не реагируй. Выйти подышать можно только ночью. Как мышка сидишь. Хорошо? Вот станок для бритья, полотенца, новое бельё. Два комплекта. Форма. Еда на столе и в холодильнике. Всё твоё. Завтра к 14.00 заеду за тобой. Договорились? — Тимошков протянул мне руку.

     Пожав руку комбату, я закрыл за ним дверь. Не снится ли мне это всё? На столе хлеб, колбаса, сыр, жареный минтай, отварное мясо. Кастрюлька гречки, сливочное масло. Конфеты, печенье, пряники, кофе и чай. Лишь бы с голодухи заворот кишок не случился.
     Снял с себя грязное барахло, разулся. Боже! Какая благодать! Налил из самовара чашку холодной воды, отломил небольшой кусок копчёной колбасы, взял хлеб и с наслаждением стал жевать. Желудок заурчал от удовольствия как кот.

     Слева парная, справа помывочная. Зашёл, вытянулся на полке. От каменки шёл животворящий жар. Поддавать пару не стал. Хотелось просто отогреться. Минут через десять в помывочной побрился и хорошенько отмыл себя настоящим шампунем. Хорошо!!! Обернувшись полотенцем, приступил к трапезе. Гречка была ещё тёплая. Ел медленно, радуя организм настоящей едой. И благодарил Тимошкова за этот «праздник живота» и отеческое отношение к оступившемуся солдату. А мог бы просто отвернуться и плюнуть. Не отвернулся. И не плюнул. Настоящий командир! До конца жизни своей буду ему благодарен!

     На одном из диванов лежало свёрнутое постельное бельё. И, на удивление, большая подушка. Не тощая солдатская. Застелил диван, прилёг и провалился в сон. Глубокий, с множеством событий. Открыл глаза. Оказалось, что проспал всего три часа. Снова поел. Включил радиоприёмник и стал слушать новости. Сквозь полудрёму. Хотелось уснуть так, чтобы выспаться основательно. Не получалось. В организме срабатывал какой-то тревожный предохранитель, не дающий потерять контроль над собой.

     На следующий день, ожидая комбата, я навёл порядок после себя. Сложил старые вещи в мешок для белья. Последний час ожидания оказался нескончаемо тягучим. Стрелки на часах ползли медленнее черепахи. С другой стороны, время хотелось остановить и остаться в бане надолго-надолго. Но это была детская мечта, никак не совпадающая с реальностью.

     Тимошков подъехал в 13.50. Он никогда и никуда не опаздывал. И этого же требовал от всех подчинённых.
     Поздоровались. Он поставил на скамью большую спортивную сумку с символикой Олимпиады-80.

     — Пора, Саня. Я тут кое-какие вещички собрал. Трусы, майки, носки, рубашки, трико. Заварка, два блока сигарет. Знаю, что не куришь, но там это точно пригодится. Вот пакеты — собирай еду. Куртку и шапку надевай гражданские. И давай в машину.

     На улице уже был изрядный морозец. Уселись и поехали снова на север города. В тот самый посёлок Марха, где расположена гауптвахта. Мысленно я прощался с Якутском и комбатом. Когда ещё свидимся? И свидимся ли?
     Впереди показались высокие серые стены следственного изолятора. Подъехали к большим воротам, вышли из машины. Комбат нажал кнопку звонка с переговорным устройством.

     — Кто?
     — Полковник Тимошков. Войсковая часть №*****. Привёз подследственного.

     Что-то загудело и щёлкнуло. Сработал электрический замок на калитке. Вошли внутрь длинного полутёмного коридора. Сквозь стекло у ворот были видны часовые с автоматами и немецкой овчаркой. Комбат передал офицеру мои документы и повернулся ко мне.

     — Ну, всё, Саня. Дальше мои полномочия заканчиваются. Надейся теперь только на себя. И, повторяю, не потеряй в себе человека.

     Мы пожали друг другу руки. Теперь я во власти бездушной машины системы исполнения наказаний. В какой-то момент мне захотелось снова на гауптвахту. Но отступать было уже поздно. И некуда.

     А дальше — как в плохом кино… Длинный коридор с решётками. И команды «дубака»:

     — Вперёд! Стоять! Лицом к стене! Вперёд! Стоять! Лицом к стене! Вперёд! Стоять! Лицом к стене!

     Так прошли две двери-решётки от КПП до «предвариловки». Остановились у дверей камеры предварительного заключения.
     Длинная, но узкая камера с высоченным потолком. Вдоль левой стены длинная скамья. Справа у входа «параша», за ней «стаканчики» — камеры площадью полтора квадратных метра с зарешёченными дверями. Для буйных и опасных подследственных.

     Воображение нарисовало мне камеру, забитую татуированными урками, но в ней оказалось всего два человека.
     На скамье, свернувшись калачиком, дремал мужчина лет тридцати. Проваливаясь в сон, он всхрапывал и просыпался. Поправлял куртку под головой и снова пытался уснуть. От него изрядно несло алкоголем.
     Второй — заросший густой щетиной, всклокоченный мужчина лет шестидесяти. Он был одет, можно сказать, по-деревенски. Старая серая фуфайка, из-под которой виднелся старенький свитер, засаленные на коленях брюки, битые жизнью зимние ботинки. Рядом на скамье стоял большой брезентовый рюкзак, набитый всем необходимым для тюремного существования. Старик курил «козью ножку», наполняя пространство клубами сизого дыма. Увидев меня, он махнул рукой на скамью. Я кивнул ему в ответ и уселся на скамье в паре метров от него.

     — Первоходка? — начал разговор старик.
     — Что? Извините, не понял, — ответил я — Не силён я в жаргоне, извините.
     — Перво-хо-о-дка… — улыбнулся старик — Сразу видать. Глаза перепуганные, мнётся с ноги на ногу, извиняется и очко — жим-жим. Страшно?

     Смотрю, а глаза у старика добрые. Не плохой человек, не конченый. Какой-то свет в них есть.

     — Страшно, конечно. А кому в первый раз не страшно?

     Окинув меня взглядом, старик откашлялся, шмыгнул носом и продолжил:

     — Не боись! Не душегуб я, хоть страшный такой. А отмыть, побрить и переодеть, да «Шипром» спрыснуть — интеллигент!!! Посидишь с моё, тоже таким станешь.
     — Тьфу! Тьфу! Тьфу! Не дай Бог! — трижды сплюнув через плечо, ответил я и постучал по скамье — В камерах жить — точно не моё. Я случайно сюда попал.
     — Все случайно попадают, — улыбнулся мой собеседник — Как в народе говорят? От тюрьмы да от сумы не зарекайся. Давай знакомиться. Тимофеем Ивановичем меня кличут. А тебя как?
     — Александр, — ответил я, пожав протянутую руку.
     — Я вор, — представился мне новый знакомец — Не домушник. Западло мне квартиры обносить. Я беру у государства то, что оно мне недодало. Из сирот я. Крепко меня жизнь била-колотила. А государство, пообещав помогать, отняло последнее. И на малолетку меня закинуло. Вот этого я чиновникам простить не могу. Око за око, зуб за зуб. Вот, через несколько часов на этап ухожу. За то что обнёс склад с импортной электроникой. Пятерик схлопотал. В тюрьме мне лучше, чем на воле. На воле жить негде. Квартиру сиротскую у меня чиновники стибрили. А на работу нормальную с моим послужным списком не берут. Только ты с меня пример не бери. Вижу, что ты нормальный парень. За что попал-то?
     — Прапору челюсть сломал.
     — За дело?
     — За дело. Мать мою оскорбил и сам драку начал.
     — Молодец. Пока у нас есть время, буду тебя уму-разуму учить. Пригодится. Не возражаешь?
     — Конечно, не возражаю.
     — Во-первых, переодеться тебе надо. Солдат в тюрьме не любят. В каких бы ты войсках не служил, для ЗК ты автоматчик, вертухай, дубак.
     — Извините, а кто такой дубак?
     — Во-вторых, никогда и ни перед кем не извиняйся. Это признак слабости. Держись уверенно, но не борзо. Меньше говори, больше слушай. Не откровенничай, потому что в хате обычно бывает «подсадной от кума» — купленный руководством тюрьмы стукачок. Он заводит задушевные разговоры с тобой, набивается в друзья, а потом всё сливает администрации. Администрация делится информацией со следаками и тебя колят по полной. И других не расспрашивай. Заподозрят, что ты «клуша» и опустят. Станешь «чёртом» и будешь на параше жить. И никто тебе руки не подаст после этого. Чем больше молчишь, тем спокойнее живёшь.
     — Понятно. Включу «дурачка деревенского», молчаливого.
     — У тебя переодеться есть во что?

     Я открыл сумку, которую подарил комбат. Снял форму и стал одеваться в гражданку. Тимофей Иванович, увидев сигареты, попросил пару пачек на этап и продолжил меня поучать:
     — Скоро тебя дёрнут на шмон. Проверять будут всё досконально. Даже в задницу заглянут. Ничего запрещённого нет?

     Вытряхнул сумку на ревизию и стал всё снова укладывать. Запрещёнки не было.

     — После шмона поведут в «хату». Никогда не говори слово «камера». Западло. Войдёшь в хату, поздоровайся: «Вечер в хату!» Сразу не ломись. Жди приглашения. Как пригласят, сами укажут, какую шконку занять. Расстилайся молчком, пока не спросят. Как спросят, представься и назови статью. Без объяснений. Кому надо — сами поймут. Приглядись к народу. Узнаешь и «смотрящего» и его приближённых. Опущенных даже руками не трогай. И ничего им не давай. А то сам рядом с парашей присядешь.
     — Понятно.
     — Погоди. Не перебивай. Мотай на ус и запоминай.
     — Хорошо. Слушаю.
     — Предложи братве харч, пачку чая и сигарет пачки три. Не больше. Спросят, какой ты масти? Скажи — мужик. Это значит, что ты нормальный человек, который не лезет в чужие дела, не беспределит и не ссучится никогда. Твоя задача отмотать положенный срок, свалить на волю по УДО, забыв про тюрьму как про страшный сон.
     Захочешь на парашу — спроси: «Никто не ест?» И только тогда открывай крышку. Иначе опустят. И сам ничего не ешь, если кто-то на параше сидит. И брось сплёвывать через плечо. И, не дай Бог, сплюнуть и постучать по столу. Западло.
     Будут предлагать «заехать в семейку», то есть присоединиться к какой-то группе заключённых, не соглашайся. Скажи, что подумаешь. Лучше держись особняком, чтобы не попасть под раздачу. Если какие-то тёрки начнутся — обращайся к смотрящему. Сам не скандаль и в драку не лезь. Иначе просто придушат ночью. И никто не заступится. И никто не укажет на того, кто это сделал. Дождёшься суда, а там в другую хату переедешь. Потом на этап…
     — Так я на дисбат надеюсь. Там больше трояка не дадут. Хотя дознаватель обещал меня в зону упечь.
     — За что это?
     — Хотел на меня чужие преступления повесить. А я отказался.
     — Не верь, не бойся, не проси. Никому не верь — обманут. Никого не бойся — страшнее смерти быть не может. Ни у кого ничего не проси. Бог даст то, что тебе нужно на этот час.
     Остальному тебя жизнь научит. Чувствую, что крепкий стержень в тебе есть. Не сломаешься. Не будь добреньким — сядут на шею. Здесь законы стаи… Короче, всё пока.
     — Спасибо.
     — Не за что. Помог тебе, и самому хорошо…

     Тимофей Иванович вытянулся на лавке и закрыл глаза. А я стал раздумывать о своей ближайшей жизни. На более дальнее время что-то загадывать было бессмысленно.

     Неожиданно проснулся второй постоялец нашей хаты. Видимо, пары спиртного из него ещё не выветрились. Он вытаращил глаза, пытаясь сфокусировать зрение. Это получалось у него очень плохо. Пожалуй, он ещё не осознавал, где находится и как сюда попал. Опухшее, одутловатое лицо говорило само за себя. Горькую мужик любит больше жизни.

     — Ты хто?

     Сижу, молчу. Как Тимофей Иванович велел.

     — Алё! Гараж! Ты хто?!
     — Конь в пальто!!! — рявкнул Тимофей Иванович — Хайло захлопни?
     — Чё?!!
     — Хайло захлопни, кому сказал!
     — Да я…
     — Место знай, шмакадявка! Рамсы попутал? С кем разговариваешь?

     Пьяный мужик снова улёгся на скамью, укрыв голову курткой. Не спал. Бормотал что-то невнятное. Видимо, сообразил, что к чему и где он находится.

     — Козлина… — пробурчал Тимофей Иванович — По пьянке жену и дочку зарезал. И не помнит, сука, как это сделал. А как тут упомнишь? Два месяца до этого бухал, пропивал всё из дома. Ненавижу таких клопов! Если что, бей в рыло так, чтобы не убить, но чтобы не сразу очнулся.

     Улыбнувшись, я молча кивнул головой.