Книга роман Королева 20 часть 39 глава

Анабель надела ожерелье — подарок самой графини. Холодные алмазы коснулись её кожи, заставив девушку вздрогнуть. Она поправила нежное синее платье с открытыми плечами, чувствуя себя в нем непривычно уязвимой, и посмотрела на свое отражение в зеркале.

В это время Роза сидела за столом, стараясь вести себя так, будто по праву принадлежит к графскому роду. Рядом с ней расположился Эдмунд. Слуги уже начали подавать ужин, когда двери зала распахнулись и вошла графиня Изольда.

Ее красное платье, расшитое золотыми нитями, ослепляло, а драгоценные камни в волосах сияли, словно солнце. Черные волосы графини были уложены в сложную, высокую прическу. Она грациозно опустилась в кресло, но её рука, державшая бокал вина, слегка дрожала — лишь на мгновение, когда её взгляд нашел в дверях Анабель.

— Сын мой, — произнесла она, не отрывая глаз от вошедшей девушки, — я рада видеть тебя у себя в гостях.

Роза не сводила с неё глаз, вслушиваясь в каждое слово. Изольда внезапно перевела на неё пронзительный, почти хищный взгляд:
— Вижу, вы изучаете меня. Но я — тайна, которую вам не прочесть по моим устам.

Роза невольно задумалась: как графине удается сохранять такую пугающую молодость? Прошло уже более двадцати лет с тех пор, как она сама вышла замуж за Эдмунда, а Изольда, казалось, вовсе не знала следов времени. Она была словно застывшее пламя.

Анабель подошла ближе. Графиня, забыв о присутствующих, протянула руку и кончиками пальцев коснулась плеча девушки, медленно очерчивая линию её ключиц, там, где лежало ожерелье. В этом жесте было столько собственнического обожания, что Роза невольно отвела взгляд.

— Я дарю ей свои драгоценности, — голос Изольды стал низким, вибрирующим от скрытого напряжения. — Анабель — моя душа. Вы ведь что-то говорили о моих грехах? — графиня усмехнулась, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Я знала её еще маленькой девочкой. Я сама вылепила её, как скульптор, дала ей образование, научила музыке и искусству любви. Она — часть моего сердца, моё дыхание.

Изольда притянула Анабель ближе, почти прижавшись к ней, и её голос стал почти шепотом, полным вызова:
— И что сможет сделать мне церковь за мою страсть к ней? Разве не мои монеты наполняют их казну? Разве не мои земли отданы им? Я не прошу их молиться за меня. Анабель познала мою душу, мою нежность и ту яростную страсть, что сжигает меня изнутри. Я никогда не пожалею о том, что коснулась её тела, что сделала её своей.

Роза, не выдержав этого зрелища, прошептала:
— Вы сгорите в аду. Бог не простит вас за это.

Графиня лишь спокойно улыбнулась, нежно погладив Анабель по щеке, словно не замечая никого вокруг.
— Возможно, я и сгорю. Когда-нибудь, в другой жизни. Но не сейчас и не здесь. Сейчас я принадлежу только ей, а она — мне.

Эдмунд, до этого момента хранивший молчание, нервно сжал ножку своего бокала. Он чувствовал, как воздух в зале стал тяжелым, наэлектризованным, словно перед грозой. Роза же, бледная от возмущения, вцепилась пальцами в край стола, но графиня даже не удостоила её взглядом.

Изольда медленно поднялась, не отпуская руки Анабель. Она была выше, величественнее, и в её движениях сквозила грация хищника, который уже загнал добычу в свои сети и теперь наслаждается триумфом. Она поднесла бокал к губам Анабель, заставляя ту сделать глоток, и в этом жесте было столько интимности, что Розе показалось, будто она подглядывает за чем-то запретным, скрытым за плотными шторами спальни.

— Вы судите меня мерками смертных, Роза, — произнесла графиня, не оборачиваясь. — Вы считаете годы, морщины, грехи... Вы боитесь того, что не можете контролировать. Но посмотрите на неё.

Анабель подняла глаза на графиню. В них не было страха — лишь странное, почти гипнотическое обожание. Она словно растворялась в Изольде, становясь её отражением, её тенью.

— Она не принадлежит ни Богу, ни вашим законам, — продолжала Изольда, и её голос, прежде мягкий, теперь звенел, как натянутая струна. — Она принадлежит моему искусству, моей воле. Я вложила в неё всё, что у меня было: свою кровь, свои знания, свою вечную жажду жизни. Разве может быть грехом то, что дарит такой свет?

Графиня вдруг резко развернулась к Розе, и та вздрогнула от холода, исходившего от её взгляда.

— Вы говорите об аде, потому что боитесь пустоты своей собственной жизни, — отрезала Изольда. — Вы живете в браке, который стал привычкой, в доме, который стал клеткой. А я... я живу в вечности, которую создала сама. И если цена за это — пламя, то я приму его с улыбкой, держа её за руку.

В зале воцарилась мертвая тишина. Даже слуги замерли, боясь пошевелиться. Изольда снова повернулась к Анабель, и её лицо мгновенно смягчилось, превращаясь в маску неземной нежности. Она поправила выбившуюся прядь волос девушки, задержав руку на её шее чуть дольше, чем того требовали приличия.

— Идем, — прошептала графиня, обращаясь только к Анабель. — Ужин окончен. Нам не о чем больше говорить с теми, кто не умеет чувствовать.

Она не дождалась ответа, не попрощалась с сыном и не взглянула на Розу. Изольда увлекла Анабель за собой, и их силуэты, красное и синее, слились в единое целое, растворяясь в полумраке коридора. За ними остался лишь шлейф тяжелого аромата роз и горький привкус недосказанности, который повис в воздухе, как приговор.




Эдмунд остался сидеть, глядя в пустоту, его пальцы до побеления сжимали ножку бокала. Роза, чье лицо пылало от унижения и ярости, хотела что-то выкрикнуть вслед уходящим, но слова застряли в горле, словно колючий ком. Она видела, как Анабель, даже не обернувшись, послушно следовала за графиней, словно зачарованная птица, чьи крылья были бережно, но крепко связаны невидимыми нитями.

В коридоре, куда они вышли, царил полумрак, разгоняемый лишь дрожащими языками пламени в настенных канделябрах. Изольда остановилась у высокого стрельчатого окна, за которым простирались её бескрайние, окутанные туманом владения. Она резко развернулась, и в её глазах, отражавших свет свечей, плясало нечто пугающее — смесь торжества и первобытного голода.

— Ты слышала её, Анабель? — голос графини был тихим, вкрадчивым, как шелест шелка по камню. — Они называют любовью то, что является лишь сделкой. Они называют верностью то, что является лишь страхом перед осуждением.

Она взяла лицо девушки в свои ладони. Кожа графини была прохладной, почти ледяной, но Анабель подалась навстречу этому прикосновению, закрыв глаза. Изольда медленно опустила руку, прослеживая пальцем линию её шеи, спускаясь к самому сердцу ожерелья, которое она сама когда-то застегнула на ней.

— Ты боишься их? — спросила Изольда, прижимаясь лбом к её лбу. — Боишься того, что они шепчутся за нашими спинами?

— Я боюсь только одного, — прошептала Анабель, и её голос дрогнул, — что однажды ты проснешься и поймешь, что я — лишь смертная, что я увяну, пока ты будешь продолжать свой бесконечный танец.

Графиня издала короткий, почти горький смешок. Она притянула Анабель к себе так сильно, что та почувствовала, как бьется сердце Изольды — ровное, медленное, неестественно спокойное.

— Ты никогда не увянешь, пока я держу тебя в своих руках, — прошептала графиня, и в её голосе прозвучало обещание, от которого по спине Анабель пробежал холодок. — Я выпила саму суть времени, чтобы быть рядом с тобой. Я переписала законы природы, чтобы ни одна морщина не коснулась твоего лица, пока ты принадлежишь мне. Ты — мой самый прекрасный грех, мой единственный якорь в этом мире теней.

Изольда наклонилась к самому уху девушки, её дыхание, пахнущее вином и старинными книгами, обожгло кожу.

— Пусть Роза молится. Пусть Эдмунд тонет в своей скуке. Мы с тобой — единственные, кто по-настоящему жив в этом склепе. И если за эту жизнь нужно платить вечностью в огне, я готова сгореть дотла, лишь бы в последнюю секунду видеть в твоих глазах свое отражение.

Она властно поцеловала Анабель, и в этом поцелуе не было нежности — лишь жадное, всепоглощающее желание обладать, которое не знало границ, не знало Бога и не знало конца. В глубине коридора, в зале, Роза все еще сидела, глядя на пустые стулья, чувствуя, как холодный сквозняк, пришедший из темноты, гасит последнюю свечу на столе.