Мрачная сказка

На горе, где туман ползёт, словно серый зверь,
Тяжкой поступью меряя каждый камень и щель,
В тишине, что на грудь ложится, как старый гранит,
Жил в пещере орк — не злой, а просто забыт.

Не забыт людьми — о нём просто не думали вовсе,
Будто тень его — лишний штрих на суровом утёсе.
В том лесу, где тени сплетаются в странный узор,
В расщелине скал был его одинокий, глухой простор.

Там огонь не горел — он боялся высветить мрак,
Боялся увидеть, как горе ложится на каждый шаг.
Не пели птицы по утрам — облетали тот край,
Чувствуя, как воздух там тяжелей, чем обычный воздух любой земли.

По ночам лишь ветер шептал в щели, будто в бреду,
Что-то древнее, горькое, что не найти на ходу.
И кричал иногда орк в темноту, чуть дыша:
«Почему моя судьба так горька и так плоха?»

Годы шли, как тяжёлые камни по склону вниз,
Оставляя борозды на душе, на лице, на жизни.
Он рос — плечи шире створов старых ворот,
Руки — будто из камня, будто из бурь и невзгод.

Он был силён, как буря, тяжёл, как горный гранит,
Но душа его тихо плакала — и никто не слыхал.
Иногда ему чудилось: плач этот слышен внутри,
Под рёбрами, там, где сердце стучит в тишине, как в тиши.

Проклятие рода не смывается ни дождём, ни сном,
Мать-ведьма связала его с тёмным, глухим кругом.
То ли в миг отчаянья, то ли в гордыне слепой,
То ли думая: «Пусть будет сильнее любой беды».

Тень легла на каждый шаг, на каждый вздох и взгляд,
И её не стряхнуть, как пыль с сапог, ни днём, ни в час ночной.
Она липла к коже, к словам, к самой сути его,
Будто мир шептал ему: «Ты — чужое, ты — не своё».

И полюбил он эльфийку — тонкую, как лунный луч,
Словно если дунуть — исчезнет, растает среди туч.
Но в глазах её был не свет, а холодный, колючий ключ,
Улыбка — как лезвие, что режет, пока ты молчишь.

— Принеси мне сердце своей матери, — сказала она,
Глядя мимо него, в звёздную, ледяную даль. —
Если хочешь быть рядом — пусть будет кровь и боль,
Пусть будет самое страшное — лишь бы я была с тобой.

А он верил: вот сейчас всё изменится, вот сейчас
Она станет доброй, скажет: «Ты мой, ты мой навек сейчас».
Не видел, как в её взгляде мелькнул холодный азарт,
Как скука и злоба сплетались в один узор, как кинжал.

В ту ночь луна стала красной, как уголь в печи,
Небо будто решило себя поджечь в глухой тиши.
Воздух был густым, тяжёлым, звёзды — пыльными, злыми,
А в груди у орка буря рвалась наружу, что была невыносимой.

Он шёл к матери, сжимая клинок — сталь дрожала в руке,
Не от холода — от внутренней бури, от крика в виске.
Мать жила глубже в горе, где камень был тёплым всегда,
Где даже зимой казалось: здесь дышит сама земля.

Когда он вошёл, она подняла на него глаза —
В них не было страха, лишь тихая, старая гроза.
— Это из;за тебя! — закричал он, глотая слёзы и страх, —
Вся моя жизнь — это тень, это холод, это вечный разлад!

Она не спорила. Тихо спросила:
— А что тебе нужно, сынок,
Чтобы стало легче? Чтобы мир перестал быть врагом?

Но он не слышал. Он слышал лишь шёпот из давних дней:
«Твой род проклят», «Твой путь — только мрак и война», «Ты — чужой среди всех людей».

— Скажи, что делать! — кричал он. — Я хочу быть счастливым хоть раз,
Хочу, чтобы кто-то смотрел на меня не как на страх, не как на ужас.
А она протянула руки, и он отшатнулся, будто от огня:
— Не надо! Ты дала мне это проклятие! Ты связала меня!

— Я хотела, чтобы ты был сильнее мира, — тихо сказала она, —
Но не знала, что сила станет тяжестью, что она раздавит тебя.

Клинок сверкнул — и мир будто замер, даже ветер стих,
Даже камень перестал скрипеть, будто сам боялся дышать.
Полилась тёплая кровь — и в пещере стало темней,
Будто тьма обрадовалась и набросилась на свет скорей.

Дрожащими руками он вынул сердце — оно ещё билось слегка,
Слабо, упрямо, будто не хотело сдаваться никогда.
А потом он поскользнулся на влажном полу, на крови и на боли,
Рухнул, закрыв глаза, потеряв и себя, и волю.

Голова гудела, мир качался, как сломанный старый день,
Он не понимал, где он, жив он или уже тень.
А сердце в его ладони вдруг дрогнуло, затрепетало чуть-чуть,
И голосом мамы тихо спросило, прогоняя эту жуткую муть:

— Ты не ушибся, сынок? Встань, не лежи в этой тьме сырой…
Я бы всё отдала, лишь бы ты не шёл этой тропой кривой.
Зачем ты это сделал, мой мальчик, скажи мне сейчас?
Я ведь любила тебя… каждый миг, каждый час…

Слова были простыми, но ударили сильнее клинка,
Потому что в них не было упрёка — только любовь, глубока,
Бесконечна, тиха, не спрашивающая, достоин ли ты,
Любовь, что не ждёт награды, не ищет своей правоты.

Тьма накрыла слова, как тяжёлое одеяло из снов,
Только гром прокатился по горам, и лес застыл без слов.
Орк поднялся, шатаясь, посмотрел на сердце в руке —
В глазах его не было ни злости, ни света — только тоска вдалеке.

С тех пор он бродит по склонам — тяжёлый, молчаливый, пустой,
Не ищет ни битвы, ни славы, ни чужой, холодной мечты золотой.
Знает теперь: коварные слова режут больнее любого клинка,
А материнское сердце — даже после смерти — ждёт и любит всегда.

Так запомни, малыш, когда ночь накрывает твой тихий дом:
Не верь тем, кто просит отдать самое дорогое за пустой, звонкий звон.
Пусть даже сказка мрачная, пусть в ней тьма и холодный лёд,
Главное — сердце, что любит, никогда не предаст, даже если весь мир врёт.