Испытание, черновик

Я редко рассказываю эту историю, предпочитая описание подвигов и путешествий, отдавая пальму первенства моим дерзким эскападам или битвам за власть. То, что я задумал сейчас изложить, есть безумие, самая квинтэссенция сумасшествия моей шальной молодости. Я не считаю это подвигом или каким-то ещё героизмом, ибо слово «героизм» здесь неуместно. В те дни я перешёл границу риска и вступил в область кристально чистой крезы.
 Когда срывает резьбу и вышибает болт, мы оказываемся в бархатно-тёмном пространстве, усеянном миллионами осколков битых зеркал. Осколки висят в пустоте и сверкают под ногами. Осколки проплывают и пролетают над головой, искривляются, крутятся, раскидывая несметное количество бликов. Всё вокруг нас наполнено рядами неровного стекла, кусками прозрачного льда с необыкновенно острыми краями. Оно звенит, лязгает, вращается, не давая выбрать направление, сделать шаг или прыжок в темноту. Тревога наполняет сердце, ибо под тонким ковром ломаного стекла скрываются бездонные пропасти.
И всё же мозг устаёт от бесконечного мелькания и высокого чистого звона. Тогда инстинкт самосохранения уходит вглубь, настолько далеко, что его невозможно нащупать. А его место заступает экзальтический азарт, и ты бежишь сквозь мрак, полагаясь лишь на смутное чувство и инстинкты.
Таково состояние высшего сумасшествия. В его объятиях люди творят необычайные вещи. Оно является тайным двигателем неожиданных великих свершений, которые потрясают пространство и время, о которых потом слагают легенды, и оно же является катализатором великих ошибок, которые потом называют гениальными или пророческими.
Но еще раз хочу напомнить, что совершённое мною дело я не считаю великим, хоть  и удостоился за него легенды. Ибо совершено оно было в состоянии божественного аффекта и дьявольской гордости, и не мне, автору этих чувств, следует воспевать их и удивляться.
Сейчас, по прошествии многих лет, я взираю с высоты башни на свою столицу, такой расчётливый и холодный, и боюсь признаться даже шёпотом, что когда-то впадал в невероятные экстазы и летал на лифте безумия от жизни к смерти.
Надевая каменную маску властителя, я с завидным упорством стараюсь казаться не тем, кто я есть, и грешу против истины, гласящей, что любой сталкер — на 70% аффект, а на остальные 30 — божественное провидение.
Но начал я не с того и не о том. Я хотел рассказать одну замечательную историю из жизни дерзкого маленького сталкера, проводника, как его называли харайты. Это раса межзвёздных охотников, среди которых ему довелось провести значительный кусок жизни.
Безумие моё накрыло меня не сразу. Скажу больше, я даже не замечал никаких признаков его угрожающего приближения. В ту пору я только что вернулся из второго Андромедийского похода и отдыхал в тропической зоне Сигнера, не зная хлопот и горя, в прекрасном маленьком домике с видом на комплекс харайтских храмов и густо усыпанную цветами долину.
Жизнь моя была сплошной сытой идиллией, и я был счастлив, насколько может быть счастлив человек, безоглядно покинувший родную планету и могущий добыть всё, кроме родственной души, того, кто бы понимал его чаяния и надежды. Одним словом, я был страшно одинок, а так как у одиноких людей появляется неимоверное количество свободного времени, занимал его едой и тренировками, готовясь к третьему Андромедийскому походу, в котором мне предстояло вести сквозь этот вселенский дурдом уже несколько стай.
 Я старался являть себя, как и полагалось герою, бесчувственным и мужественным. И в голове моей всецело был третий андромедийский... Нет. Видите, я опять вру. Андромедийского там не было и в помине. Я же, как ужаленный, вертелся по сторонам, вглядываясь, с кем бы познакомиться, и обсуждал со слугами всё подряд, позволяя им нарушать дистанцию. Илхи, они на Сингере илхи. Через некоторое время язык у них развязывается, и они, движимые солидарностью, стремятся залезть во все подробности твоей жизни. Да ещё дать тебе совет. Может, не позволь я им этого сделать, биография моя не украсилась бы тем безумием, которое я сотворил через неделю.
Всё началось с Ионны, этого востроглазого смуглого мальчишки, который носил мне тапочки и выполнял разную мелкую домашнюю работу. По внешности Ионна был типичным алматийцем, но где-то глубоко в нём сидели мятежные гены Киргона. С самого начала он совершенно не знал, как ко мне относиться: то падал на колени, то неожиданно начинал фамильярничать. Всё, что я ни делал, вызывало у него непомерное изумление. И в конце концов, когда я сидел как-то на солнышке и чистил оружие, он задал мне тот самый едкий вопрос. Впрочем, с первого взгляда весьма невинный:
— Вы что, карс-хайр, и правда хотите стать как они?
— Кто? — не понял я, удивлённо воззрившись на парня.
— Вы хотите стать богом? — продолжал нахальный мальчишка, пока я пытался понять, что он вообще говорит. — Вы хотите стать богом, хозяин, но ваш облик похож на нас. Вы хотите быть одним из них.
Наверное, следовало бы рявкнуть и дать ему пинка в зад за эти психологические исследования. Но я был занят заточкой оружия, кроме того меня начало щекотать дурацкое любопытство, с чего это парня так пробило.

При новом рефрене этой раздражающей фразы я бросил дело, рявкнул и показал на дом.
— Хватит дичь нести, Шадаррат! Лучше займись делами.
И мстительно нагрузил на Иону целый ворох ненужных заданий. После чего развалился в гамаке, набил трубку и досадливо задымил. Дурацкая фраза вертелась в голове, как на реверсе, и через полчаса лежания привела вашего обычно мирного друга в тихое устойчивое бешенство.
Стоило бы хлопнуть по глупому чайнику этого идиота илха, чтобы знал, как разговаривать с хозяином. И что он там говорил про бессмертие?
Я вскочил, будто по гамаку пропустили ток, с отвращением оделся, схватил арбалет и поворотил на прогулку.
 Точнее, доворотил я только до калитки, где, рванув дверь, столкнулся с Хрогаром, как раз направляющимся ко мне. Штурман тявкнул и, как всегда, приветственно хлопнул меня лапой по плечу, от чего я чуть не улетел в кусты.
— Поход откладывается, Проводник.  Райдов на шесть. Зар-Хетт идет на посвящение.
Я махнул лапой.
— Зар-Хетт же вроде уже посвящен.
— Он идет во мрак по огненной дороге. Это посвящение мастеров.
Что-то мне это напомнило, я не удержался:
— Чтобы сразиться со смертью и обрести бессмертие?
Хрогар совершенно серьезно повел когтями по кругу, сотворив знак веры.
— Да, это так. Но, я думаю, Зар-Хетту следовало бы пройти еще несколько троп до этого.
— Я справлюсь! — донесся внезапно тявк самого Зар-Хетта, что продирался сквозь заросли. — Я уже готов!
Он пролез сквозь последние кусты и встал рядом со штурманом, торжественно разнаряженный, в золотых наплечниках, изрисованных знаками.
— На пути к бессмертию, значит? — хмыкнул я, скрывая глубокое изумление.
Зар-Хетт был самым молодым в стае, и вдруг на тебе, куда-то собрался.
— Смеешься, хейз? — тявкнул он обиженно. — Если бы ты знал, куда ведет огненная дорога, ты бы разучился смеяться.
— Ну и куда она ведет? Никто не удосужился мне объяснить, между прочим.
— Потому что тебе никогда не придется с этим сталкиваться, — доверительно объяснил Хрогар.
— Что же мне теперь илхов спрашивать? — разозлился я, не понимая, с какой радости штурману, с которым мы были, в общем-то, друзьями, делать из этого тайну.
— Так ты не знаешь, Проводник? — залаял воодушевленный Зар-Хетт. — Тогда не удивительно, что ты фыркаешь.
Я слушал его со всё возрастающим изумлением и под конец действительно начал фыркать, не в силах удержаться.
— Так это и есть путь к бессмертию? — удивленно спросил я, когда Зархет закончил свою поэтическую речь. — Ксенов в лабиринте гонять? Что-то как-то не пахнет это бессмертием.

 Зар-Хетт рявкнул возмущённо, его лезвия с щелчком уперлись мне в грудь.
— Ты всё ещё смеёшься? — зарычал он, оскаливаясь и фыркая.
— Да ты был лишился рассудка, если бы туда вошёл. Что ты можешь знать о смерти и бессмертии, землянин?
Я взвился, и вся скопленная за две недели дурь ударила мне в голову.
— Твои подвиги — пепел на ветру, твои песни — кваканье лягушки, — ответил я ему в тон. — Вы идёте втроём, обвешанные железом. Я бы прошёл этот путь один и без оружия.
Хрогар отшатнулся. Глазки Зар-Хетта округлились и стали ярко-жёлтыми, как две золотые монеты. Нижняя челюсть его отпала, и он сделался подозрительно похож на заклинивший орехокол.
— Проводник оговорился? — неуверенно проворчал Хрогар.
— Нет, Проводник не оговорился, — твёрдо возразил я. — Проводник сказал, что сказал.
— Если ты сделаешь это, — взвыл очнувшийся наконец Зар-Хетт, — я буду твоей собакой. Я буду свеживать твою добычу и сторожить твои трофеи.
— Готовь ошейник! — насмешливо прищурился я.
Зар-Хетт подскочил, развернулся и дёрнул в наступавшие сумерки. Его мозги не вмещали больше моих слов.
Хрогар стоял, скрестив лапы, и взирал на меня с каким-то суеверным изумлением. Во взгляде штурмана смешивались восхищение и страх. Последнее явилось для меня неожиданностью. Вот уж не думал, что он станет за меня беспокоиться.
— Теперь тебе будет очень трудно отказаться от своих слов, — проговорил он задумчиво, глядя вслед Зар-Хетту. — Он сейчас оповестит всю стаю, что Проводник говорит, будто объевшись цветов харвелиты.
— Я говорю не будто объевшись, а в кристальном уме, — возразил я. — И я не собираюсь отказываться от своих слов. Я Посланник Лабиринта, и я пройду.
— Ты найдёшь смерть, — сказал, подумав, Хрогар. — Но смерть эта будет геройской. Ты переродишься в наших рядах. Наверное, за этим ты всё это затеял.
Если бы я хотел умереть, я мог бы сделать это тысячу раз на Андромеде.

- Андромеда — не то. Смерть в пирамиде священна. Я наблюдал за тобой. Ты вечно мучаешься. Ты не такой, каким хочешь быть. Ты говорил, что умер бы, если бы имел гарантированную возможность стать другим. Поэтому я не говорил тебе про этот ритуал. Ты нужен нам здесь и сейчас, Проводник.
Он лаял это с таким чувством, что я уже повергся в подозрение - с какой это стати я ему так сдался?
«Ты играешь не в свои игры, — сказал мне как-то Маркайт, когда я в очередной раз прилетел на родину. -  Ты у них просто собака. Собака, указывающая дорогу. Оставайся. Каждый должен жить среди своих».
Но я не остался и опять включился в чужие игры, смертоносные походы охотников. Маркайт обещал, что у меня поедет крыша. Вот, похоже, поехала.
- Я хочу не умереть, а испытать свои силы, проверить, насколько я чувствую Путь и опасности на Пути.
- Это не Орион, не Рират, не Андромеда. Это даже не кристаллическая туманность. Иххейт - не звери. Это материализированные полусущности со дна вселенной. У них нет энергетики в привычном для нас понимании, но есть нечто вроде гипноза. Они могут останавливать свою жертву, они могут излучать дикий страх и чувствовать сквозь стены.
— А также проходить сквозь них, летать на хвостах, превращаться в прекрасных мальчиков и ругаться матом, — закончил я, потому что хоть убей, не виделось мне на месте ксенов ни смерть, ни демоны, ни материализованный мрак, а лишь паршивые прожорливые зверюги, правда с несколько специфическим строением.
И я очень сомневался, что какое-нибудь такое животное сможет меня загипнотизировать, испугать или подманить мелодичным писком.
— Давай насчёт бессмертия, — попросил я Хрогара. — Что это вообще значит?
Штурман оскалился и выразительно тявкнул.
— Если ты вернёшься оттуда живым, то после всего, что ты испытаешь там, смерть перестанет для тебя существовать. Смерть — всего лишь ощущение, факт, который может что-то значить или не значить ничего. То, что ты переживёшь, будет сильнее смерти, и мысли о ней больше не будут вызывать у тебя вообще никаких ощущений. Ты перестанешь её замечать. Ты станешь абсолютно бесстрашным.
Я внимательно посмотрел ему в глаза.
— А ты стал абсолютно бесстрашным?
— Я сражался с мраком и смертью, и я стал алмазным. Я считал, что разучился бояться. Но теперь ты разубедил меня в этом. Сейчас я боюсь. Тебе не время за Грань.
— Да что ты заладил своей Гранью? — разозлился я.
— Наши мастера возвращаются оттуда не все.
— Я не собираюсь следовать методике ваших мастеров. К тому же ты сам сказал: вся стая уже знает, и, наверное, не только наша.
— Я скажу, что ты ел со мной орехи.
— Я тебе дам орехи! — заорал я. — То орехи, то цветочки. Если ваши иххейт настолько страшные, что говорить о них можно только с пьяну, в каком же виде вы ходите с ними драться? Неудивительно, что и гипнозы, черти мерещатся.
Хрогар издал длинную серию хрюков и тявков, что у него означало смех.
— Ладно, иди. Но учти: этого не сделал ещё никто из людей — ни на пьяную голову, ни на трезвую. Если ты продержишься там хотя бы час, я, пожалуй, повторю обещание Зар-Хетта.
Осталось только поспорить на то же с Дайхардом, и я буду вашим новым вожаком, — усмехнулся я. — А теперь изволь, достань мне карту пирамиды.
— Карты нет, — просто ответил Хрогар.
Я ушам своим не поверил.
Как нет?!
Пирамида очень древняя, построенная ещё даннерцами. Под ней в каменном массиве вырублена многоуровневая система ходов. И сама она порой трансформируется чёрти-как, будто у неё каждый камень разборный. Картина каждый раз получается разная. То, что мы строим, лишь жалкое её подобие, настоящей даннерской пирамиды.
Я махнул лапой.
— А какого чёрта даннерцы сделали такую штуку? Уж, естественно, не для того, чтобы разводить там вонючих ксенов. Так зачем же?
Хрогар гавкнул и повёл плечами.
— А вот этого мы не знаем.
— Значит, карты нет?
— Есть схема трёх центральных уровней, — подумав, ответил Хрогар.
— Пусть хоть так, — косо усмехнулся я.
Аффект уже начинал проходить, мне стало сжимающе не по себе. Я оглянулся на тёмный силуэт пирамиды, до которой по прямой было не больше четырёх километров и по углам которой горели синеватые огни, и повёл плечами.
И всё же какого дьявола древним ситхам потребовалось возводить такую многоуровневую громадину? Чтобы харайты теперь её так по-дикарски и по-детски использовали? А сами-то они что с ней делали? Со всеми этими бесчисленными уровнями? В прятки играли?
В прятки...
Я ещё раз пристально оглядел силуэт пирамиды и в мою сталкерскую голову непроизвольно и незаметно, как всегда, закрались мысли об артефактах.

Легкий ветерок шевелил травы. На небе горели крупные, переливающиеся звезды, как горсть драгоценных камней, щедро брошенная на темно-синий бархат. Змеистой, синей сигнерской луны еще не было видно, и звезды разливали по долине мягкий белый свет, освещая узкую тропку, петляющую среди зарослей ночных цветов.
С тихим шелестом проносились крупные оранжево-черные бабочки. За бархатными крыльями их тянулась черно-звездчатая искрящаяся вуаль.
Сигнер был планетой-раем. Все, что могло представлять реальную опасность, истребили еще данннерцы. Впрочем, некоторые сомневались, что оно тут вообще было, это опасное.
Ходили слухи, невероятные и смелые, что вся природа Сигнера создана проецированием через Лабиринт. Иногда, вглядываясь вокруг, я и сам начинал в это верить.
Невообразимо прекрасные горы, кристально чистые реки, множество полезных трав и мощных плодоносящих деревьев. Съедобное достигало на Сигнере невероятного разнообразия и не требовало никакого ухода, будто задуманное для жизни мягкой и необременяющей, посвященной медитациям, размышлениям о высшем и созерцанию.
Люди или другие расы Центральной галактики давно бы уже забрались сюда, не смущаясь отдаленностью Сигнера и трудным подлетом, если бы харайты жестко и безотказно не охраняли свою территорию. По космическим атласам Сигнер числился почти безлюдной планетой, где ютились редкие сообщества алматейских гуманоидов и некоторые другие племена и где происходили, под влиянием Андромедийского Сдвига Пространства странные и зловещие явления.
После нескольких с концом исчезнувших экспедиций исследовать это место никто не решался, и народная молва гласила, что мстительные духи даннерских ситхов шастают по планете и требуют кровавых жертв, убивая каждого, кто осмелится ступить на их проклятую землю.
Слухи о призраках имели свое вполне материальное основание. Тени харайтов на фоне черных, выложенных золотистыми барельефами пирамид, смотрелись весьма зловеще, не говоря уже про то, что эти же самые харайты молниеносно выкашивали любых пришельцев, всех до единого.
Урок был понят довольно быстро, и ряды гостей поредели, а потом и совсем иссякли.
Впрочем, бывало, что некоторых космолетчиков, случайно попадавших на Сигнер, охотники не трогали, и те, починившись и улетая в центр, разносили слух все о тех же зловещих призраках на фоне древних даннерских храмов.

Самих харайтов было крайне мало. После жесточайшей войны с Республикой, войны тайной, невидимой и, что самое главное, абсолютно честной, когда охотники сходились в поединках с Лайтскими мастерами и чаще всего погибали, их численность катастрофически уменьшилась.
У харайтов были проблемы не только с пополнением рядов, но, как позже выяснилось, и с классической энергетикой. Поэтому я и был принят в члены стаи без всяких трудностей и удивлений.
Как оказалось, в других стаях тоже случались подобные происшествия. Позже мне доводилось встречать в охотничьих отрядах и людей, и йиттов, и даже бывших ящеров, всех уже переделанных, перевоплощённых до неузнаваемости, иной раз измутировавших и забывших свой народ и вид.
Впрочем, бывало и по-другому. И такие вот приёмыши несли с собой свою культуру и обычаи.
Так, например, к моей великой пользе перешла в харайтские поверья йиттская легенда о Марагоне, Хранителе Грани, и его посланниках — сынах Молнии. Услышав её от какого-то приёмного йитта, харайты сравнили сказание со своей мифологией и добавили к Марагону-охотнику ещё и Марагона-Хранителя Грани со всеми его правилами, посланниками и пророчествами.
Висящая на моей груди молния всем была видна и понятна. И Дайхард, наш вожак, не раз, шутя, говорил, что я приведусь в полный порядок, когда выжгу такую же между бровей. Тогда я не понимал, что это значило. Сейчас понял.
Я шагал, легко дыша прохладным ночным ароматом, шагал к пирамиде, резко чернеющей на фоне звёздного неба. Иной раз мне хотелось остановиться и раскинуться на мягкой траве, глядя на драгоценную россыпь. Но чувства приходили и уходили освежающей волной. И чем ближе я подходил к пирамиде, тем больше меня охватывал трепет и жгучий азарт.
Это был завод, искристый и терпкий, как шампанское, пьянящая холодная креза, которую я отхлёбывал большими глотками из ночного мрака.
Пирамида стояла передо мной, исполинская, застывшая груда камня и металла, залитая звёздным светом. Все огни на ярусах были погашены, царило безмолвие, нарушаемое лишь шелестом ночных птиц и заливистыми трелями каких-то абсолютно незнакомых маленьких пушистых зверьков, типа шар-суслик.
У зверьков, насколько я успел заметить ранее, был белый верх и жёлтое, чуть светящееся матовым светом брюхо. Причём брюхо светилось только у живого зверька, так что добыть светильник на память мне не удалось. Пришлось довольствоваться поленявшими волосками, которые сохраняли на своих концах блёстку, подобную искре.
Из этих волосков мои илхи связали мне повязку, превосходно гревшую уши в случае высокогорных восхождений и окружавшую голову чем-то вроде нимба.
Повязка и сейчас была при мне. Я вытащил её, встряхнул, намотал на руку, как всегда делал в ответственный момент, и начал подниматься по лестнице.
Бесконечное восхождение по бесконечным ступеням, прямо к звёздам, на верхнюю площадку зиккурата.
За несколько ночей до ритуала у пирамиды снимали всю охрану, предоставляя её самой себе. Чем выше я поднимался, тем слабее доносились до меня звуки земли. Когда они совсем стихли, я вступил в полосу тумана и шёл, словно в дымке и в абсолютном безмолвии.
Слыша лишь шорох собственных шагов, я несколько раз неожиданно различал сзади какие-то ещё звуки, но, пристально вглядевшись в ночь, не придавал им значения.
На Сигнере некого было бояться. Даже харайты, ставшие по каким-то причинам врагами, что случалось крайне редко, решали свою вражду в поединках с разрешения вожаков и Совета. Это были прямые, честные, адски сильные, но в чём-то простодушные твари, исполнявшие на практике завет «Возлюби брата своего».
Всерьёз ссорились они крайне редко и, поссорившись, терпеливо ожидали разрешения на драку и ни при каких условиях не стали бы красться за недругом ночью с дубинкой в руке, с намерением хлопнуть его по черепу.
Ночью они крались только за своей добычей, а так как серьёзной добычи для харайтов на Сигнере не было, а опасаться тоже было нечего, поэтому, оглянувшись назад и никого там не приметив, я больше не беспокоился и продолжил свой путь до верхней площадки пирамиды.
Последние две секции подъёма я пролетел бегом, через пару-тройку ступенек.
И вот я стоял на каменном четырёхугольнике пять на пять метров и взирал на спящий Сигнер, через дымку опоясывавшего пирамиду тумана.
В лесах и в недалёком море что-то мерцало, искрилось, переливалось разноцветными огоньками. На Сигнере вообще было много светящихся форм жизни.
Звери, птицы, цветы существовали сейчас где-то далеко внизу, и я стоял, охваченный безмолвием, в мистическом отрешении, будто уже по ту сторону жизни.
Минут пять я стоял в созерцании, а потом встряхнулся и запалил факелы по углам площадки, показывая, что место занято и что я хочу уединиться. Кто не успел, тот опоздал.
Спустя час или два я потушу основные огни, оставив лишь один дежурный, что будет означать, что место занято, но можно присоединиться. То есть тихо подойти, скрестить лапы и сесть, ни словом не сбивая уже сидящего, и заниматься своей медитацией. А если тявкалка чешется, сиди и жди, пока ранее пришедший сам с тобой не заговорит, причём независимо от рангов.
Медитация — дело святое, и даже вожаки не отвлекали щенков, если не было тревоги.
Я мог расслабиться, что и сделал, опустившись на камни, на тёплые, нагретые за день плиты, а потом и вовсе растянувшись на них, скинув накидку для полного контакта с камнем.
Моя медитация в корне отличалась от харайтских медитаций на посвящение. Я попытался слиться с пирамидой, охватив её своим духом, раствориться в её поле. А поле, к моему глубокому удивлению, было столь мощное, что жгло голую грудь и ладони и ощущалось как отчётливые грави-прослойки.
Я лежал на камнях, но в некотором смысле на полях над камнями. Я слушал пирамиду, тщательно, вдумчиво, отрешившись от всего земного.
Не знаю, сколько прошло времени, я впал в глубокий транс, а может быть, уснул, когда почувствовал глухой тяжёлый ритм, протекавший сквозь каменную громаду. Пирамиду едва уловимо сотрясало, по ней струилась вибрация.
Признаться, я обалдел. Сердце моё замерло в ожидании чего-то невероятного. Я точно знал, что в пирамиде никого не было, стало быть, это были её собственные эффекты. А ритм продолжался.
Из глубин каменного массива будто звучал древний гимн. Внутри пирамиды, казалось, разгорается белое пламя, её стены стали вдруг тёмно-фиолетовыми, прозрачными, затем рубиново-красными, синеватыми и, наконец, абсолютно хрустальными. Я видел её насквозь.
Прозрачные коридоры словно переходили один в другой, составляя стройную систему. Где-то чуть ниже третьего уровня запищала и заворочалась, выйдя из столбняка, толстая ксениха.
Из глубин пирамиды шли пронзающие вибрации и поднималось ярко-голубое сияние. Ксенихе стало очень неуютно и тошнотно. Она испугалась и запищала отчаянно, жалобно, будто ей душу выдирают.
И кто сказал, что они ничего не боятся? Хоть не люблю я эту погань, а и то пробрало.
Всё же пирамида под зоопарк не задумывалась.