Чудские страдания. часть вторая. свадьба

     Онисим женился на Дарье в лето 6985-е от сотворения мира — по-нашему, в 1477 год — когда ему минуло девятнадцать, а ей двадцать два. Сватали его не по любви, а по нужде и по расчёту, как это сплошь и рядом водилось на Псковщине в те годы. И вот как это было.

    Хозяин решил — рыбак женился!

    Онисим тогда был ещё не самостоятельным хозяином, а кочетником — работником при рыболовной тоне, что держал старый Игнат по прозвищу Судак, богатый мужик из соседней деревни. По Псковской Судной грамоте кочетник сидел на земле господина и без его воли шагу ступить не мог: ни уйти, ни жениться, ни хозяйство завести . Игнат был человеком крутым, но справедливым: кормил, одевал, долю с улова давал. И однажды позвал Онисима к себе.

— Слушай, парень, — сказал он, не глядя, чистя кинжалом ногти. — Работаешь ты третий год, и нехудо работаешь. Но одному тебе не прокормиться: ни избы, ни бабы, ни коровы. Возьмёшь Дарью, вдову Кузьмы-бочара. Она хозяйка справная, двор есть, корова есть. А мне спокойнее: будешь при тоне, не сбежишь.

    Онисим опешил. Дарью он знал — видел на озере, когда бабы приходили помогать тянуть сети. Крупная, плечистая, с грубыми руками и громким голосом. Не то чтобы уродливая, но не девица-красавица, а вдова с двумя детьми от первого мужа. И лицом не вышла, и нравом крута. Не по сердцу она была Онисиму — да кто его спрашивал?

Сговор

    По обычаю, сговоры устраивались на третью неделю после Пасхи — «на Красную горку», когда весенняя вода сходила и можно было выходить на промысел. К Онисиму в избу пришли родня Дарьи — старший её брат Фрол с женой, да сам Игнат Судак с сыном. Сели за стол, выпили по чарке меда, и Фрол сказал прямо:

— Дарья — баба работящая. Двоих подняла, корову доит, лён ткёт, рыбу солит. Тебе, Онисим, кроме рук да челна, и нет ничего. Мы тебе двор, а ты нам — защиту и кормильца. По рукам?

     Онисим смотрел в стол. Хлебнул квасу. Вспомнил, как в прошлом году на Ивана Купалу видел у реки Марьяну — тонкую, звонкую, с косой до пояса. Она тогда смеялась и плела венок. Ему было шестнадцать, ей четырнадцать. Он не посмел подойти. А через год её отдали за другого — за вдового кузнеца из-за Великой. А ещё через два года кузнец сгинул в ливонском набеге, и Марьяна вернулась в деревню — уже вдова, с младенцем на руках. Онисим тогда хотел к ней посвататься. Но Игнат сказал: «Нечего тебе, кочетнику, за вдовой без двора бегать. Бери ту, кто с хозяйством».

— Согласен, — сказал Онисим. И не поднял глаз.

Свадьба

     Свадьба была по-псковски строгая и короткая: венчание в церкви, потом пир в избе Дарьи. Приданое — корова, два сундука с добром, лён, прялки, посуда.


    Первая ночь после свадьбы вышла не такой, как в песнях поют. Ни тебе шуток, ни смеха, ни пряника медового, которым молодых потчуют.
    Пир отшумел к вечеру. Гости разошлись, кто в чём был: Фрол с женой ушли к себе, Игнат Судак хлопнул Онисима по плечу так, что заныла ключица, и сказал на прощание:
— Ну, Кочетник, теперь ты не просто рыбак. Теперь ты — хозяин. Гляди, не осрамись.

     Дверь за ним закрылась, и в избе стало тихо. Дарья убирала со стола — молча, не глядя на мужа. Стучала плошками, складывала хлеб в дежу, тушила лучину. Дети её, семилетний Ефимка и пятилетняя Агафьица, уже спали на полатях, укрытые тулупом. Онисим сидел на лавке, не зная, куда деть руки. Ладони были мокрые — не от бани, а от волнения. Он чувствовал себя не мужем, а мальчишкой, которого впервые поставили на тоню и велели тянуть невод наравне со взрослыми.

— Чего сидишь? — сказала Дарья, не оборачиваясь. — Постелю стелить надо.

      Она развязала платок, сняла повойник — чёрный, вдовий, который носила три года. Под ним волосы были туго заплетены в две косы и уложены венцом. Она распустила их — и они упали на плечи тяжёлые, тёмно-русые, с проседью у висков. Ей было двадцать два, но замужество и вдовство уже успели тронуть её серебром.

      Онисим встал. Подошёл. Не знал, что сказать. В горле стоял ком — то ли от медовухи, то ли от тоски. Он хотел бы сейчас быть на озере, в челне, среди тумана и тишины. Где угодно, только не здесь, где надо было стать мужем женщине, которую он не выбирал.

      Дарья постелила на лавку — не на полати, где дети, а внизу, у печи. Рядно, солому, сверху — вышитое покрывало, которое осталось от первого мужа. Она села на край, сложила руки на коленях и посмотрела на Онисима прямо, без стыда и без нежности.

— Иди сюда, — сказала она просто.

     Он подошёл. Сел рядом. Она взяла его руку — грубую, в мозолях от вёсел, — и положила себе на грудь. Под рубахой билось сердце, ровное и тёплое. Живое. Онисим вздрогнул — не от страсти, а от неожиданности: он думал, что она холодная, а она была тёплая.

— Не бойся, — сказала Дарья. — Я не кусаюсь.

       Он хотел ответить, но язык не слушался. Она погасила лучину. В темноте стало легче — не видно было её лица, не видно было её глаз, в которых он боялся прочесть укор или насмешку. Только дождь стучал по крыше, только сверчок за печью пел свою бесконечную песню, только дети сопели на полатях.

       Они легли. Она была широкая, тяжёлая, тёплая — как печь зимой, к которой прислоняешься, чтобы согреться. И Онисим, обняв её, вдруг понял: это не любовь. Но это — тепло. А тепло тоже чего-то стоит, когда за окном дождь и озеро холодное, как смерть.

      Он закрыл глаза. И в темноте, за закрытыми веками, увидел другое лицо — тонкое, с косой до пояса, с глазами цвета осенней воды. Марьяна. Ей было четырнадцать, она плела венок на берегу. Она смеялась. Она ещё не знала, что через год её отдадут за кузнеца. Она ещё не знала, что через два года она овдовеет. Она ещё не знала, что через три года вернётся — и найдёт его женатым на другой.

       Онисим закусил губу. Прижал Дарью крепче — не от нежности, а чтобы прогнать видение. Она вздохнула во сне, положила руку ему на грудь. Её ладонь была тяжёлая, как весло.

— Спи, — пробормотала она сквозь сон. — Завтра на тоню с утра.

     Он лежал с открытыми глазами до самого рассвета. Слушал дождь. Слушал сверчка. Слушал, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, как вода у берега в безветренный день. И думал: «Вот и всё. Теперь я женат. Теперь у меня есть двор, корова, двое чужих детей и жена, которую я не люблю. А та, которую люблю, — за рекой, в чужой избе, с чужим ребёнком на руках. И между нами — не вода, а вся жизнь».



    
      Дарья оказалась не злой, но холодной. Она стряпала, стирала, пряла, доила корову, помогала на тоне — словом, тянула всё хозяйство. Но между ними не было ни ласки, ни смеха, ни разговора по душам. Она называла его «хозяин», а он её — «жена». Спали под одним одеялом, но как два работника на одном дворе.


     Иногда, после бани, он смотрел на неё — распаренную, раскрасневшуюся, с распущенными волосами. Она была не хуже других баб. Но в душе поднималась тошнота, будто съел сырой рыбы. Не её вина, не его вина — так вышло. Связали их не поп и не Бог, а нужда и хозяин.

      А когда вернулась Марьяна — та самая, с венком, с глазами цвета осеннего озера, — Онисим понял, что зря надеялся: ничего уже не исправить. Венчание — не сеть, не распутаешь. Псковская грамота строга: за прелюбодеяние судят, а развод бывает только в двух случаях — если жена изменит или если уйдёт в монастырь по обоюдному согласию .


      Так и вышло: любил он одну, а жил с другой. И каждую ночь, засыпая рядом с Дарьей, слушал её дыхание и шептал в подушку имя Марьяны — тихо, чтобы не услышала ни жена, ни сверчок за печью, ни сам Бог.