Твёрдое небо

Ну, уж если одна голова от монумента Сталину, который был взорван и снесён с пьедестала в 1962 году у шлюза №1 канала Москва-Волга, в Дубне, весила двадцать две тонны, то потерять её было трудно, а уж рядом в канале топить вовсе глупо. Мелко там у лестницы к пьедесталу, Пал Палыч сам туда - удочку забрасывал…

С самим торсом, в пятьсот тонн весом, наверное, справиться было легче чисто морально. Завести компрессор, всей ротой раздолбать отбойниками каменную шинель, френч, руки да ноги, свиток Конституции за спиной, - то забыть назавтра, хорошо выпив, от кого те куски, наверное, можно, если сильно постараться.

Но раскрошить голову сурового вождя, его гранитное лицо – усы, нос, губы, брови, глаза – не каждому советскому человеку по плечу…

 Говорят, увезли куда-то гранитную глыбу Сталинской головы…

 Хотя, чёрт побери, и целой её увезти не могли: в то время не было автомобилей такой грузоподъёмности. Значит, точно разбили и вывезли голову по частям. Утащили те куски по грунтовой дороге волоком на гусеничной технике. Например, артиллерийским тягачом «Харьковчанка», который в Антарктиде возил уже по семьдесят тонн груза. Правда, по снегу. В любом случае, протащить по земле вес в три раза меньший тягачу бы труда не составило. Но не помнят старожилы такого! Или не хотят помнить… Почему?

А потому, думается, что и эту туфту должны были делать люди, которые сначала церкви грабили и взрывали, а девять лет тому назад наверняка плакали, когда узнали, что Сталин помер, и теперь его, хоть и гранитного, отбойным молотком пришлось по приказу начальства лупцевать - по морде, по морде, и – волоком по грязи, как совесть свою больную, переть в какую-нибудь яму и зарывать поглубже, чтоб глаза не глядели… Жуть! И всё это на одно поколение легло.

Рассказывают, что в 1959 году, когда Пал Палыч только родился, молния в памятник ударила. В плечо Отцу Народов. Однако, гранит, скрепленный свинцом, выдержал. Трещину свинцом и залатали, Бога не помянув… Может быть, даже те самые рабочие, что и рушили статую потом, два года спустя. Такие дела… То рушим, то латаем, то плачем, то убиваем…

Пал Палыч подсекает очередного ротана величиной с палец, достаёт его на ступеньки, ведущие к пустой площадке от пьедестала, и отпускает добычу в мутную воду канала имени Москвы. Ротан рыба сорная, жадная и наглая. В его детстве в рязанских реках этого страшилища не водилось.
Палыч это помнит точно…

***

В 1965 году в рязанскую деревню, где будущий Пал Палыч сидел возле керосиновой лампы, дали, наконец, электричество. Радио-то было, а вот лампочка Ильича зажглась там, в трёхстах километрах от Москвы, когда уже Леонов в открытый космос вышел.

Про лампочку Ильича и кто такой Сталин, Паша услышал тогда от деда Мити в первый раз.

Оказалось, что бородатый Ленин обещал дать свет, когда ещё и Пашин отец не родился, но Ленин не успел – помер.

Усатый Сталин дела Ленина продолжил, но дел оказалось до фига, война началась и помешала свет дать. После войны надо было разрушенное восстанавливать, не до света было. Да и Сталин старый уже стал и тоже помер.

 Выбрали лысого Хрущёва. Тот пенсии колхозникам посулил, а паспорта и свет – не успел, потому что года были неурожайными и все силы ушли на освоение целины с кукурузой. Да ещё и ракеты в космос надо было пускать, потому что мы всегда должны быть первыми. Первыми, понял?!.. Да разве за всем успеешь?..

И вот только Брежнев с бровями, когда уставшего Хрущева на пенсию отправил, провод сюда и дотянул.

И то – зачем теперь электричество? (Рассуждал дед Митя). Киловатт стоит две копейки, а литр керосина семь копеек. Что им с бабкой керосиновая лампа выгоднее, чем лампочки. Им уроки вечером не делать. Они и в сумерках радио с чайком послушают. А электрическую бритву «Харьков», которую Пашин папа деду подарил, в розетку втыкать можно раз в неделю и у племянницы, Нюры, что на почте работает.

Баба Варя была против керосина и рассказала Паше всю историю с электрическим светом на свой манер. Что Бог, который есть на свете, там, в самом вверху, за твёрдым небом, (хоть его никто и не видел), давно за людей решил, чего им для жизни надо. А идти против Бога - великий грех.

 Раз Бог вразумил, откуда электричество брать, значит надо его брать, не отказываться. Вон и на ферме светло стало вечером, и в правлении, и в МТС, и на улице. А зимой? А?.. Дояркам да трактористам во тьме тропинки по снегу топтать до работы легко ли? Электрический свет рабочий день колхознику увеличивает за две копейки - на рубль! Значит, и молока будет больше, и мяса, и яиц государству. Да и внучкам в город будет, что отсылать. А бабкам ловчее при свете носков да варежек им навязать вечерами, потому как зрение слабеет, а со светом петли считать легче.

И самому деду «Сельскую жизнь» читать проще будет, и валенки подшивать можно, когда стемнеет, и в домино постучать с внуками на каникулах… Со светом и жизнь в деревне удлиняется и веселеет. Вот так!
 
И нечего зрение портить детям, заставлять их нитку в иголку всовывать в потёмках. Бог за это накажет… А тут – щёлкнул выключателем – и хоть письмо пиши, хоть пол мети – каждого таракана видно!

Дед Митя махал на её слова рукой: мол, мели, Емеля, а ум-то твой, бабий, короток… Где две копейки за киловатт взять? Свет даром не зажгут! Дураков нет! А до коммунизма ещё дожить надо!

- И платить за него ты с моей пенсии, что ли, будешь? У самой-то денег нет, одни трудодни. На хлеб и муку останется у тебя хоть что-то, не считала? То-то… Буханка хлеба четырнадцать копеек, так ты её за два дня зимой сожжёшь на киловатты со своими варежками. Так что сиди на керосине, старая!..

Спорили они спорили, но стали пользоваться и тем, и другим. Бабушка держала для кухни летом керосинку, что стояла на крылечке, а печку с плитой топила всё реже, да и то, чтобы воду разогреть для мытья, да сварить картофельных очисток или крупы телку и цыплятам. А дед себе в амбар провод сам из сенцев протянул: чтобы инструмент в потёмках не щупать. Повесил на провод в амбаре патрон для лампочки, а лампочку таскал в кармане фуфайки. Придёт в амбар – вкрутит, уходит – выкручивает…

Экономили старики электричество, как могли. Две копейки на улице не валяются!
Бывало, что бумажных денег вообще в доме не было – одна мелочь, завязанная в бабушкин платочек на узелок…

Мелкому Паше это было до лампочки, ему отец-шахтёр, прежде чем отправить в деревню, в Михайлове лески с крючками покупал на всё лето сразу, а поплавки из пробок и перьев и грузила из дроби старший брат научил мастерить ещё в прошлом году. Так что Паше в деревенский клуб в кино за пять копеек можно было и вовсе не ходить: чего он там забыл? Вот в город вернётся и посмотрит фильм в настоящем кинотеатре… Нечего на кино дедову пенсию тратить!

 Мелочь оставалась в его кармане от походов в деревенский магазин, в «монопольку», когда туда завозили раз в неделю хлеб, чёрный и серый, по четырнадцать и по двенадцать копеек за буханку.

Обычно часов в шесть утра, после завтрака, который ограничивался кружкой молока и тем, что осталось после вчерашнего ужина: жареной картошкой или пшённой кашей, разогретой на керосинке, - бабушка собиралась на прополку свёклы. (Ей на лето давали в колхозе дюжину грядок по два с половиной километра за два мешка сахара, которым расплачивались осенью за работу.)
 
О приезде машины с хлебом по деревне сообщалось заранее и вместо того, чтобы взять Пашу с собой на «адские», по её словам, заросшие грядки, бабушка отправляла его в такие дни с кучкой разнокалиберной мелочи в платочке (это пряталось за пазуху), двумя пустыми бутылями и черной дерматиновой сумкой (это было уже привязано к фанере на старой, низенькой детской коляске) в сторону «монопольки».

Паша должен был прийти первым, за ним все должны были занять очередь. Его задача – вежливо с соседями поздороваться и передать каждому поклон от бабушки и дедушки. А когда придёт Зинка-продавщица, сказать, что ему надо пять литров керосина, три литра подсолнечного масла и десять буханок чёрного. Цистерна с керосином стоит за магазином. Зинка даст ключик от замка, который висит на приваренной к цистерне вьюшке, которая закрывает кран. Паша должен будет открыть крышку и налить керосину полную бутыль. (Впрочем, она ему это уже показывала, как делать, но лучше напомнить на всякий случай.)

 Только налить масла из бочки в магазине нужно попросить лучше какую-нибудь бабу, потому что Зинке вечно некогда, а мужик обязательно масло расплескает – но у нас денег лишних нет!
 
-    А можно девочку попросить? – хитро спрашивал Паша.

- Можно и девочку, - разрешала обычно Паше бабушка. – Только не перепутай бутыли и хлеб керосином не залей. Сам его будешь потом лопать, как в прошлый раз!.. Всё понял?

- Ага.

- Дуй быстрей, да посуду не побей! – и когда Пашка с коляской скрывался, громыхая, за поворотом, усмехалась: - От горшка два вершка, а уж про девочек спрашивает!

Пашка любил такие походы. Он знал все тропинки, которыми можно было сократить путь до магазина: и проулком, и через огороды, и улицей, но так, чтобы обойти дома со злющими собаками, реакция которых на грохот его таратайки с бутылками была непредсказуемой.

Вот у дяди Миши Никишина Жучка вроде бы и добрая собака, небольшая, лысоватая, старая сучка, редко лает и не рычит вовсе, а так молча хватанёт сзади за шаровары, что пожалеешь, что мимо пошёл. И ведь не каждый раз такое! А бывает – выбежит навстречу, хвостом машет: давай поиграем, малыш!.. У Паши для неё, притворщицы, хворостина запасена обычно. Без палки мимо Никишиных ходить опасно.
Или мимо Мещеряковых попробуй пройди… Там огромная овчарка Гриф на цепи с кольцом вдоль проволоки шарахается, гремит, орёт благим матом, до хрипоты, до остервенения – сорвётся, не дай Бог, - голову откусит. Пашкина голова ей в пасть легко войдёт.

Есть, конечно и мирные шавки: у Пониных, у Салтыковых, у Фоминых… Но мимо Ханавиных к монопольке никак не пройдёшь, а там – Динка, сука. Алабаиха. С вечным обрывком верёвки на ошейнике. Что у неё на азиатском уме – не поймёшь… Глаз не видно – заплыли. Уши и хвост обрезаны. А ростом – с молочного телка, зараза… Паша иногда тихо проходит мимо, а Динка лежит поперёк тропинки: даже не шевельнётся, будто он комар какой-нибудь или муха. Паша её объезжает на таратайке, старается шороха не издать, а сердце чуть наружу не выскакивает, трепыхается, как плотва в сачке: мелко так, покорно – ну, попалась, сожрут так сожрут вместе с чешуёй…

А можно пойти далеко в обход, через мастерские МТС. Там – кузня. Горн настоящий, с мехами, чтобы воздух на угли поддувать. Там целых два дяди Вани, с чёрными лицами, блестящими от пота, бьют железо молотками и ахают, как богатыри в сказке: «На, тебе! Ух! На, тебе! Ух!» И всегда предупреждают: «Уйди, малец! Зашибём!» И лупят по железке и лупят…

А можно и через пруд пойти с карасями, посмотреть, как мальки подросли, или мимо конюшни, к деду заглянуть. У него всегда конфеты в кармане есть. Только деда сейчас вряд ли застанешь: к кому-нибудь уж нанялся подработать или сена привезти, или дров, или картошку окучивает плужком. Это он умеет. Говорит бабушке:

- Что ты мотыгой своей машешь зря? Я тебе за день всё на Чалом окучу. Он у меня копытца точно в междурядье ставит, как курица по жёрдочке идёт, ничего тебе не попортит. Вон у Нюрки сделал – не нахвалится, старая!

- Вот ты к Нюрке-то и иди щи хлебать! – отвечает ему бабушка. - А то стакан налила, небось, а на стол не собрала, некогда… Всё Богу молится, как своего похоронила… А ты и рад стараться задарма вдов обслуживать! Дурак дураком, прости, Господи…

«Нет, - подумал Паша, – пойду огородами. Так надёжней. Да и к Дюне загляну…»

Протоптанной между огородными валами дорожки по ширине едва хватало, чтобы колёса Пашиной таратайки не соскочили с накатанной колеи. Приходилось часто оборачиваться, чтобы поставить их на место. Это ход замедляло. Нагруженную тачку протащить тут было бы сложно. Назад он, конечно, другим путём пойдёт, чтобы бутылки не разбить. Но сейчас, порожняком, можно было проскочить подальше от собак и огородами. А как закупится, может, и попутчик ему на дорогу домой найдётся.

«Поживём – увидим», - приговаривал он себе по-дедушкиному, когда тот слушал его чтение «Сельской жизни», ковыряя в зубах после ужина, и всё переспрашивал: «Кого мы там догоним и перегоним-то? Америку?.. А на кой ляд она нам нужна? Мы и сами с усами.»

Усов у деда не было. Но он проводил пальцем под носом так, что в усы трудно было не поверить. И Паша с удовольствием повторял его жест, утирая пот над губой.
Через три-четыре поворота он заметил на Дюнином огороде среди картофельной ботвы две знакомых фигурки. Приблизившись к ним со своим громыхающим грузом, он хотел было проскочить мимо, но остановился от окрика:

- Пашутка? ЗдорОво! И куда ж ты с утра собрался? Хлеб-то не раньше десяти привезут…

- Здрасьте, тёть Нин! Бабушка сказала первым очередь занять.

И посмотрел на девочку рядом с тётей Ниной: городская, стриженая, и кожа белая. Вот в гости приехала, а помогает, как и Паша, родственникам, не зазорно ей. И смотрит так смело, будто на пять лет его старше, а сама только в третьем классе. Верочкой её зовут. Паша знает. Брат её двоюродный, Дюня, на рыбалке о ней рассказывал.

- Ишь ты! Всё-то вы в первые, Щербаки, метите… Ну, как догремишь до монопольки, скажи: Кочетковы за вами будут! Я вот Веру, - она весело кивнула на девочку, - к тебе пошлю. Пустишь её вперёд, мужичок?

- Пущу. Только пусть быстрее приходит… А Дюня где?

- Спит, подлец! Они к утру с отцом только с рыбалки приползли. С Прони.

- А поймали чего?

- Да кто ж их знает, бездельников. Завалились в бане и храпят.

Тут в разговор вступила и Верочка.

- Поймали-поймали… Там из бани так рыбой несёт: дышать нечем!

Паша, не удержавшись, вздохнул от зависти. Опять его не взяли. Он бы бабушку уговорил. А у дяди Пети с Дюней – лодка, блин! И мотоцикл с коляской. Он бы точно поместился где-нибудь с краешка. Ну, Дюня! А ещё друг называется…

Насупившись, Пашка прогремел дальше, немного сбавив набранный темп. Да и куда теперь спешить? Зачем? Дюня проспит до обеда. Пашка после магазина пойдёт к бабушке проклятые грядки полоть. Пропал летний день. Как пить дать, пропал…

«Трудная у него судьба, - думалось о себе Паше, как о другом-каком пацане. - Вот ему в январе в следующем году семь будет, а в школу только в сентябре возьмут. Это ещё целый год в детсадовцах ходить с сопливыми в одну группу. Там даже в шахматы поиграть не с кем. А он уже сейчас и читать, и писать умеет. И может один ведро воды из колодца принести. И на лошади верхом дед научил. И на двухколёсном велосипеде может. И в ножички. И в чику. И в дурачка. И в домино бабушку обыгрывает без обмана… Ему бы, Паше, сейчас сразу в космонавты записаться, и он бы родину не подвёл!.. Пробил бы бабушкино твёрдое небо насквозь, и стал героем… Да и эта Верочка, что она про Пашу знает? Да ничего! А зачем смеётся?..»

У магазина стояла телега с хлебным ящиком. Распряжённая лошадь паслась на задворье, неподалёку от цистерны с бензином. Юдин, дед-хлебовоз, дремал на фуфайке, притулившись в тени от фанерного фургона.

- Здравствуйте. Я первый. За мной Кочетковы заняли, - сказал Паша Юдину.

Дед, не открывая глаз, пробормотал:

- Здоровее видали. Пока не погружусь, вперёд никого не пущу. В Киркино пекарня сгорела, не слыхал? Два полевых стана без хлеба остались!

- Всё равно я первый. Так бабушка сказала.

На эти Пашины слова грубый дед громко, повернувшись на бок, послал Пашину бабушку куда подальше и Кочетковых вместе с нею. Дедова лошадь, услышав его голос, подняла было голову, но, поведя ушами, тут же успокоилась, сообразив, что её это не касается, и опять уткнулась в нетоптаную дармовую траву возле цистерны.

Августовское утро только разгоралось, солнце косо из-за взгорка падало лучами на жестяную крышу магазина, оттуда – на соловый бок кобылы, и белые ноздри лошади влажно блестели от обильной росы, как два только что очищенных куриных яйца вкрутую, с которых бабушка ловко снимала скорлупу, прокатав их ладошкой по клеёнке стола, и раздавленная скорлупа слезала с яиц чешуйками на тонкой плёночке вся сразу, чулком, обнажая чуть розоватый, плотный, чистый белок…

Паша, обиженный, присел рядом с тачкой, понимая, что теперь-то уж летний день для него пропал навсегда. И не заметил, как тихо заплакал.

Тут и подошла Верочка с головой подсолнуха в руках, с улыбкой на веснушчатом лице и взглядом победительницы. У неё с плеча свисала клеёнчатая городская сумка с ярким рисунком каких-то невиданных Пашей расцветок, Верочка успела приодеться в голубое платье в белый горошек, но осталась босиком. Была она до такой степени хороша, будто с праздничной открытки на Первое мая, а запылённые тонкие ноги её вызвали в нём такую жалость, что он уже не сдержал хлынувших слёз полного неудачника по жизни – мелкого, хлипкого бабушкиного внучка.

- Ты очередь занял? – спросила Верочка и протянула ему отщипнуть подсолнух. – Хочешь?

- Не-а… - отвернулся Паша, шмыгнув носом. – Мы вот - за дедом. Этот, пока телегу свою не нагрузит, вперёд не пустит…

- Да ну-у… - протянула Верочка. – Ты нос утри… Это его лошадь?.. Мы с ним быстро разберёмся… Клюй пока. Я сейчас…

И сунула ему подсолнечный кругляш, выщербленный уже на добрую половину, и свою красивую сумку с цветами поставила ему в ноги…

Куда она, отвязав от цистерны, увела за собой Юдинскую кобылу, Паша так и не понял. Но вернулась она одна, разрумянившись, как после хорошего бега, когда Паша доковыривал из подсолнуха последние, мягкие ещё семечки.

- Вот и все дела! – сказала она шёпотом, отряхнув ладошки о подол. – А ты боялся! Не просыпался дед?

Дед Юдин посапывал под фургоном как ни в чём не бывало, сладко шевеля во сне полными губами.

- Нет.

- Нет, так нет, и сам виноват! Луше  скотину привязывать надо!.. А если спрашивать будут, так ты скажи, что лошади его не видал. Понял?

- Понял, - повеселел немного Паша. – А куда ты её дела?

- Куда надо… У речки трава погуще. Что ж ей с керосином, что ли, клевер щипать? Я её там к ветле привязала. Она и попьёт, если захочет…

- Ты уж и на реку сгоняла?.. Врёшь!

- А зачем мне тебе врать?.. Я верхами на ней до речки проскакала, лощиной… Я умею… А назад лугом бежала, с другой стороны… Вот, погляди, и ноги чистые!

Верочка вытянула перед Пашкой ноги и покрутила на них пальцами. Такие ноги могли и на лошадь запрыгнуть и с речки босиком километр назад добежать за пять минут. Трудно было не поверить таким ногам…

Часам к девяти начали собираться деревенские, занимать очередь. К половине десятого пришла и Зинка-продавщица. Верочка помогла налить Паше керосину из цистерны, помогла накачать ручным насосом подсолнечного масла из бочки, (конечно, не пролив ни капли), и даже полила ему на руки ледяной воды из колонки напротив монопольки, чтобы руки керосином не пахли, в ответ доверив ему обмыть и свои ноги его руками.

Сердце у Пашки с боем подкатывало к горлу, когда он касался Верочкиных щиколоток, та смеялась, но не признавалась, что ей щекотно.

А машины с хлебом всё не было…

Паша с Верочкой уж и забыли об угнанной лошади, они были заняты другим. Они перебирали новые и старые монеты у Веры в ладошке и в Пашином платочке, стараясь угадать их отличия от дореформенных, Паша выбирал себе монеты поблескучее, поновее, не забывая выщипывать семечки еще из одного подсолнуха, принесенного отчаянной девчонкой.

Сидя на ступеньках крыльца открывшегося магазина, Верочка и Паша старались держаться подальше от двух десятков собравшихся людей поближе к двери, чтобы не пропустить свою очередь. А дед Юдин, разбуженный знакомым с четвертинкой, самоуверенно похмелялся у пустого фургона, бестолково повторяя историю о сгоревшей пекарне в Киркино, будучи уверенным, что привязанная кобыла никуда не денется от цистерны и доставит его, любого пьяного, с хлебом, куда потребуется. Он уже надоел всем со своим рассказом. Но подходили следующие с водкой, наливали ему, и байка о пожаре повторялась с новыми подробностями.

Миновал еще час времени.

Паше с Верочкой не было скучно. Она рассказывала ему о Чехословакии, куда она ездила к папе, который там служит. О городе Прага, в котором прямо на улицах стоят сказочные замки и отражаются в реке. Сколько там красивых девушек, одетых в короткие юбки, как принцессы. И высоких юношей, «маничек», длинноволосых и длинноногих, в узких брючках и приталенных пиджаках. Там шикарные магазины, заводные игрушки, куклы и детские конструкторы, из которых можно сделать даже самолет или космическую ракету.

В доказательство всего этого она показала Паше монету в сто крон, серебряную, с профилем Сталина, которая выпущена была к его семидесятилетию и которая единственная такая в целом мире. Но монета эта теперь запрещена, потому что Сталин убийца и его надо ненавидеть.

На монете Сталин был с такими же усами, как у дяди Пети, только постарше и со звездой на груди…

У Паши кружилась голова от ее рассказов. Он держал серебряную монету в руках и с восхищением смотрел на незнакомого дядьку на ней, в кителе и погонах, победителя страшного Гитлера. Это Верочка сказала, а еще сказала, что на нее, эту чехословацкую железку, чуть больше нашего пятака, можно купить аж сто буханок хлеба.

- Вот прямо сто? - переспрашивал Паша.

- Ага! Так папа сказал. А вот «венечек», «вентушников» и «кремролей», пирожных таких с кремом в трубочках, их только в Праге продают, намного меньше можно взять…

- А сколько? А наших пирожных с грибочками сколько за нее в кулинарии дадут?

- Ну, не знаю… И вообще монету эту ни в каком нашем магазине не примут. Я пробовала.

- Почему? Из-за Сталина?

- Не только… Чужая она, понимаешь? На нее только в Чехословакии что-то купить можно.

- Так зачем она здесь тебе? - удивился Паша и тут же предложил: - Давай меняться, она же бесполезная, получается. А я тебе за нее целый рубль дам «Двадцать лет Победы». Новый совсем. С памятником. Я его Дюне обещал за блесну отдать, он у дяди Пети давно ее стыбзил, а все никак не несет.
Верочка легко ударила Пашу кулачком по плечу.

- Он - что? Он ее украл?

- Ну, не совсем. Блесна, говорит, оборвалась, а он ее потом нашел. В воде. За корягу она зацепилась.

Верочка нахмурилась.

- Это же нечестно!

- Вот и я ему говорю: нечестно. А он говорит, что дядя Петя выпивши был, оборвал и забыл… Все равно же блесна пропадает. А ему рубль нужен. Он в «чику» рубль ребятам проиграл. Вот ты ему рубль дашь, он блесну отцу отдаст, а я этого Сталина расплющу и такую «колебалку» сделаю, что закачаешься. У меня паста «ГОИ» есть, отшлифую - лучше магазинной засверкает! Все щуки мои будут! И на Пронь ездить не надо. Тут у нас на омуте, за мостом… Три копейки-то сразу обрывают «костыли», мелочь щучья… А на такую сразу крупняк пойдёт, это как пить дать… Я этого Сталина на проволоку привяжу, чтобы не откусило…

Верочка колебалась в решении. Поморщила носик и вдруг спросила:

- А откуда у тебя рубль?

- Мама дала, - сказал, отвернувшись от неё, Паша.

- Зачем?

- Так, на всякий случай…

- Не ври. Ты тоже играешь с деревенскими, да?

- Ну, и что?

- Так это тебе Дюня рубль должен?

- Не мне. Сереге. Он из пятого класса. Здоровый такой амбал…

- А кто вам разрешает играть на деньги?

- Никто. Мы сами.

- Так и не отдавайте тогда свои рубли. Это же просто игра.

Теперь уже Паша с удивлением взглянул на Верочку.

- Как это? Деревенские за долги и морду могут набить. Они-то Дюне проигрыш всегда отдавали. Это дело такое… А он не отдает. Вон, на рыбалку с отцом опять в ночь ходил, а на улицу к ребятам ссыт показаться…

- Так пусть скажет, что в этот раз отдать не может, что нет у него сейчас денег, что потом вернет.

- Откуда?! Ты что, совсем что ли?! Да если он еще пару дней будет прятаться, они с него и два рубля возьмут. А то и три… Когда Сашка Хомин им рубль не возвращал целую неделю, они вообще с него бутылку водки взяли.

- И он им достал?!

- У мамки, говорит, украл… А мамке сказал, что разбил нечаянно. Он водку в банку перелил и ребятам отнёс, а ей – разбитую бутылку показал…

У Верочки сузились глаза до злых щелочек, из которых блеснули черные зрачки.

- Ладно, - согласилась она, что-то про себя решив. - На тебе Сталина, всё равно он убийца! Давай свой рубль с Победой… Но пообещай, что больше с ними играть не будешь.

- Честное слово! - поклялся Паша.

Они обменялись монетами. Паша сунул свою в коробок со спичками, чтобы не потерялась.

И тут подъехала машина с хлебом…

Пьяный дед Юдин так и не проснулся под своим фургоном. Посмеявшись над ним, деревенские пропустили-таки Пашу и Верочку вперёд, и те, погрузив свою общую поклажу на таратайку, загремели по пыльной улице прочь.

По дороге они свернули проулком к реке. Верочка, смеясь, убежала к ветле, чтобы отвязать забытую всеми кобылу, а Паша с грузом остановился перед стеной старой, крытой соломой, риги, на перекрёстке, где останавливаться не надо бы было, потому что тут-то и собиралась «пристеночная» компания деревенских. Зря Паша Верочке об этом не сказал…

Впрочем, для сбора игроков время ещё не настало. До вечера ещё далеко. Но у «монопольки» Паша заметил двоих, которые могли завернуть сюда с остатками родительской мелочи, чтобы «перестукнуться» между делом. Он уж и не рад был, когда приметил, как уже не двое, а четверо мальчишек направляются прямо к нему.

Верочка, видно, не торопилась. Убежать от таратайки Паша не мог. И успокоил себя тем, что может и отказаться играть, потому что никому из этих четверых ничего не должен.

Но подошедшие ребята были настроены по-другому. Они хотели отыграться за прошлую неделю и, видно проследив, что сестра должника Дюни ушла вместе с Пашей, имели на неё свои виды. А что? Городская, стриженая, такую попугать не грех… Куда она от своих сумок денется? Не убежит…

Они чинно, за руку, поздоровались, будто взрослые мужики, с Пашей. Погремели монетами в карманах. Вынули свои «фартовые», битые пятаки и кинули жребий, кто первый начинает. Предложили и Паше поучаствовать.

Паша сразу сказал:

- Нет.

И сказал таким тоном, так уверенно, что его больше и не переспрашивали. Пнули только его коляску в сторону, чтобы не мешала. И бутылки жалобно звякнули друг о друга…

Минут через пять кто-то уже подбирал с земли первый выигрыш. Грязные пальцы доставали из карманов и складывали в карманы следующие монеты. А ещё через пять минут у Паши за спиной вдруг появилась Верочка, мокрая, чистая, видно, в речке успела окунуться. Она с презрением смотрела через его плечо за игрой.

- Пойдём отсюда! – тихо попросил её Паша.

- Подожди ещё… - шепнула ему Верочка. – Посмотрим… А Дюня вот этому толстому должен?

- Ага… И вон тому, что пониже…

- Так они мухлюют… Видишь, не дотянулся пятернёй, а монетку взял… И ты так делаешь?

- У меня пальцы короткие. Я так не могу. Зато я бросаю ловко, чтобы моя от стены об их монетку ударилась. Когда в чужую монетку попадёшь с отскока, тогда её сразу можно забирать, не тянуться… Понятно?

- Ах, вон как!.. Может, и мне попробовать?

- А у тебя пятак лишний есть?

- Есть… И пальцы у меня длиннее… И растяжка… Я на фоно правой ундециму беру…

- Чо? – спросил Пашка.

- Через плечо! - огрызнулась Верочка и обратилась к играющим: - А можно мне попробовать?

Она тут же шагнула вперёд, показав свой пятачок.

И понеслось…

Минут через пятнадцать трое из пацанов остались без денег. Серёга-амбал продержался дольше всех, но и он сломался, когда Верочка достала юбилейный рубль, а у того целого рубля отбиться уже не было.

- Хватит уже! Иди на х… отсюда! – грубо приказал он Верочке. Остальные отвернулись от них, понимая, что сейчас произойдёт самое главное.

- Сдулись!.. – смело покачала головой девчонка и плюнула ему под ноги. – Нате вам, подавитесь!

И кинула выигранную мелочь о стену. Монетки разлетелись в разные стороны от стены. Но поднимать их никто не кинулся.

Серёга-амбал заскрипел зубами.

- И к брату больше не приставайте! – кричала ему Верочка в лицо, наступая на него голыми ногами. А тот пятился, пока не уткнулся в тачку с покупками. - Считайте, что он вам долг вернул!.. Пошли, Паша!.. А я-то думала, что это за игра такая? А тут вас просто, малышей, эта шпана обдирает… Ух, была бы моя воля, я бы…

Но не договорила.

Амбал обернулся к таратайке и начал пинать её ногами. Молча. Что-то рыча про себя.

Бутыли разбились. Масло и керосин потекли на землю. Чёрные буханки рассыпались из сумок и начали тонуть в этой грязной, жирной и вонючей смеси. Двое проигравших товарищей амбала, вероятно по заранее оговоренному им порядку, тут же кинулись к целым ещё буханкам и начали топтать их ногами, улюлюкая, визжа, будто свиньи, да так быстро, так остервенело, что Паша с Верочкой от такого варварства просто остолбенели.

- Что же вы делаете, фашисты?! – тихо шептала девочка сама себе, закрыв рот ладошкой, и стала отходить, поднимая босые ноги, к стене риги, под соломенный навес. 

И тут Паша вспомнил, что у него в кармане есть спичечный коробок, почти полный, со Сталиным внутри… Ни самого коробка, ни серебряного Сталина ему жалко не было. Он поджёг все спички разом и бросил амбалу в ноги…

А Вера-то, Верочка!.. Она стаскивала поднятыми руками с навеса солому и кидала её под ноги всем четверым побеждённым, потому что эти фашисты должны были полыхать в страшном огне справедливости…

 Но… Нет, никто из них не сгорел и даже не обжёгся. Не вспыхнул керосин с маслом, не хватило им жару возмездия. Серёга-амбал с товарищами и огонь затоптали своими сапогами, и убежали с визгами вниз по проулку к реке. Наверное, напугав и лошадь…

Никто из взрослых на шум не откликнулся. Редко кто ходил по этому пути из монопольки до дома, и что там случилось в это короткое время на задах деревни, осталось неузнанным.

Верочка, оттолкнув от себя Пашу, убежала домой, забыв и свою красивую сумку и рассыпанные монеты. Заливаясь слезами, она шипела по пути сквозь сжатые зубы одно: «Фашисты, фашисты…» А, прибежав, закрылась в освободившейся к этому времени бане, и дядя Петя с Дюней, завтракавшие уже на крыльце, успели только крикнуть ей вслед:

- Хлеб-то где?.. Ты зачем ходила, не помнишь?.. Вот уж эти городские! Ни стыда, ни совести! А тут люди её ждут не дождутся…

Но она не слышала. Закрылась на щеколду. Уткнулась лицом в пахнущую рыбой фуфайку и проплакала до самого вечера…

Бедный Паша очень хотел тоже убежать, куда глаза глядят, но не мог бросить ни таратайку свою, ни осколки бутылок, ни оставшегося хлеба. Наковырял чистого мякиша с растоптанных буханок в Верочкину сумку. Поправил колесо на коляске. И мелочь ещё всю собрал до копейки, и рубль победный нашёл, и Сталина в обгоревшем коробке. И приплёлся домой, когда там уже никого не было. Дед опять ушёл на конюшню. Бабушка – на свои грядки, оставив ему кружку молока и пару яиц вкрутую. Хлеб-то, думала, Паша точно принесёт, дождётся машины…

«Вот и принёс… Дождался… - жевал пахнущий керосином мякиш и думал Паша. – А!.. – махнул он мысленно рукой. - Скажу, что колесо у тачки сломалось. Оно и так там, правда, на соплях висело… А дед всё рукой на него махал: и так пойдёт, авось не телега, коня в неё не запрягать!.. Главное, про Верочку не говорить… Ну, разбились бутылки. В амбаре у деда ещё есть. А деньги… Что там два рубля каких-то!.. Главное, теперь блесну из Сталина сделать, и кранты всем щукам!.. Я их дядям Ваням на кузне продам. Они мне с прошлого раза за окуней должны ещё тридцать копеек… Вот только сумочка Верочкина, иностранная… Точно - дорогая… И рубль этот Победный, он ведь её теперь навсегда, как и мой Сталин, по нашему уговору… Надо сегодня же его отдать! Мне-то – что будет? Ну, пару раз по жопе… Бабушка, она добрая… А за сумку Верочку обязательно ругать будут. И что платье ещё чешское испачкала… И причёску… А какие у неё глаза… А ноги… И ещё лошадь эта Юдина, будь она неладна… Куда она её увела?»

Паша молоко допил и начал клевать носом в стол, засыпать. Да так и забылся…

Часа через два разбудил его  посланный отцом Дюня: узнать, что с Верочкой случилось. Заперлась в бане и не выходит. Может, Пашка что видел? И Дюня сунул Паше в руку обещанную блесну...

Паша пожал спросонья плечами: да ничего не видел. Вот, отдала ему сумку, деньги и домой убежала: сказала, что живот болит. А он бутыль с керосином разбил и хлеб весь испортил. Колесо у тачки отлетело на взгорке, таратайка и укатилась в овражек. И не надо спрашивать, зачем там Пашка шёл! Он сам-то, Дюня, когда мимо страшной собаки Ханавиной ходил? Что? Не помнит? Вот, то-то…
 
- И вообще забирай свою сумку и деньги и дуй отсюда, ссыкун! И блесну свою забирай! Я краденым не ловлю!

- А рубль? Ты же рубль обещал? – взмолился Дюня. – Меня же Серёга-амбал прибьёт…

- У сестры своей попроси. Она у тебя по заграницам катается. Может и даст. Вон там у неё в сумке денег много…

Дюня, заглянув в сумку, сглотнул слюну и заторопился домой.

- Живот, говоришь, у неё болит? – переспросил он на прощанье.

- Живот… Иди, иди…

Донёс ли Дюня деньги до дому, Паша так и не узнал…

***   

Этим августом ни с Дюней, ни с Верочкой Кочетковыми Паша больше не виделся. Некогда ему было. Провинился. Бабушке и дедушке помогал, делал всё, что ни попросят. Но и они ему кое-чего позволяли.

Из чешских ста крон он выгнул и отшлифовал серебристую «колебалку» в дедовых тисках на конюшне.

Молотком лупил по профилю Вождя Народов он неоднократно и с удовольствием, глядя, как исчезает, расплющиваясь, с поверхности металла усатый дядька, спасший мир от фашистов, но не отомстивший за него самого и за хорошую, очень хорошую девочку, пострадавшую ни за что.
 
Пашка оттягивал удар, приговаривая: «На, тебе! Ух!  На, тебе! Ух!» И блесна получилась на редкость гладкая да яркая, не хуже Кочетковской. И изгиб у неё был изящный и яркий, с голубым небесным отливом, будто Верочкино платье, словно то самое твёрдое небо, в которое верила бабушка.

Она говорила:

 -  Там, за этой небесной твердью, много летает хороших людей. Таких, как Леонов или Терешкова. Плохих Бог к себе не пускает. Они остаются на грешной земле. И большие, и маленькие. Чтобы мучить и обманывать друг друга. И вымаливать у Бога прощение…

Вот и блесну третья щука со второго раза, но откусила. Сколько Паша за ней ни нырял, следов так и не нашёл. Видно, рыба с собой в Пронь утащила Сталина. Для такой здоровой пасти короток поводок из балалаечной струны оказался.
 
Эту струну Паше дед Юдин уступил за тридцать семь копеек. За бутылку «Жигулевского». Он, когда выпивал, добрый становился. Его точно Бог на небо забрал, как и бабушку…

Но это тогда Пал Палыч так думал, а как пошёл в школу, как надел ботинки и костюм с брюками вместо шаровар, так и забыл о твёрдом небе. И вот только сейчас, пенсионером, подцепив очередного скользкого и мерзкого ротана, вспомнил.

Есть оно. Права бабушка Варя.