В приледниковых степях древней Гондваны

Где наши изначальные корни? Откуда пошли истоки окружающего мира? Человечества? Где и когда обитали пращуры маленьких зверьков, от которых пошла дорога к обезьянам, а потом к тем, кто надменно мнят себя хозяевами Земли, но ведут себя отнюдь не по хозяйски, а как алчный завоеватель в чужой стране, не понимающий, что это его истинная Родина, перед которой все другие родины – мелочь, ни черта, по сути, не стоящая, и порождающая испокон века лишь тупую гордыню, ненависть и кровь, кровь без конца. Давайте на машине времени воображения перенесёмся в тот древний, канувший в бездну времени мир...
Холод пробирает до костей. Мы находимся у края ледника, что медленно, но неуклонно ползёт по поверхности древней Гондваны — того самого суперконтинента, что объединял Африку, Южную Америку, Индию, Австралию и Антарктиду. Вокруг нас простёрлась суровая степь*, лишь слегка нарушаемая редкими кочками. Это были не привычные нам травы — здесь царили хвощи, похожие на маленькие ёлочки, и низкорослые, покрытые чешуйками-листьями плауны. Между ними тут и там пробивались пятна полушников. Их длинные узкие листья придавали им некоторое внешнее сходство со злаками, и под порывами ледяного ветра они, казалось, чуть шевелились, будто тоже пытались уловить движение жизни в этом жёстком климате. Эти предшественники нынешних трав не образовывали такого грациозно волнующегося злакового ковра, как в современных степях. Скорее они напоминали бурьян. Под порывами ветра этот ковёр древней зелени как-то настороженно шевелился, будто встревоженный неведомой опасностью. Среди степи на кочках и камнях ютились лишайники и мхи. И всюду только серовато-зелёный покров, насколько хватает глаз. Никаких разнообразных красок, ни цветочка. Не пришло ещё время цветов.
Пермское солнце едва пробивалось сквозь плотную пелену облаков, и его луч, скользнув по иззябшей поверхности, на мгновение окрасил степь в тревожные тона — то ли в багрянец, то ли в тусклое золото. И лаская тела древних животных — тех немногих, кто сумел приспособиться к суровым условиям. Среди них могли быть древние рептилии, сумевшие вынести резкие перепады температур. Они, возможно, рыли норы,— инстинкт выживания гнал их в самые защищённые уголки, где под камнями и в норах сохранялась хоть какая-то теплота. И в которых впадали в спасительную спячку в лютые холода под снегом. Холодной ночью в тёплый сезон они впадали в оцепенение, пока тёплые лучи утреннего солнца не пробуждали их к активной жизни. Эти предзвери вяло вылезали из своих укрытий, жадно ловя солнечное тепло...
Внезапный порыв ветра принёс, сорвав с  ледника, снежную крупу. Она закружилась в дьявольском танце, сливаясь в мутный поток, и обрушилась на степь, словно холодный кинжал. Под ставшим серым небом всё вокруг как-то потускнело, будто съёжилось под ударами жестокой руки, протянувшейся с ледяных просторов. Где только снег, мертвенная белизна и коварные глубокие трещины в ледяной толще, затаившиеся под снегом. Там нет жизни. И это стылое мёртвое царство своим натиском рвётся и сюда, где жизнь теплится, упорно борется. Смести, застудить, погубить, похоронив под ледяной тяжестью, и наползти белой страшной стеной на растущие на севере леса из деревьев, тоже ещё не знающих цветов, но пышно зеленеющих, готовя грядущий взрыв красок в далёком будущем. Свирепая буря не просто била — она несла песок и мелкие камни, которые царапали нежную листву полушников. Один особенно крупный камень зацепил стебель хвоща, и тот, хрустнув, упал, примяв соседние растения. Скорее в укрытие! Вон рядом обрыв речной поймы, хотя бы за него, иначе вымотает, лишит сил свирепая буря, застудит. А дьявольская стихия играет своим страшным оркестром. Всё вокруг в серой мути, мириады ледяных иголок, несущихся с ледникового щита – царства Марены – зимы и смерти, царапают незащищённые части тела. Лучше не открывать лицо, надеть рукавицы. Такой ледяной "наждак" небезопасен.
Буря стихла быстро, будто сгинула в неведомое. И лучи солнца, не золотистого, а похожего на диск из тусклой стали, снова озарили печальную равнину. Растения, казалось бы, поверженные, примятые этим свирепым "предком" патагонского памперо, стали распрямляться на глазах. Им не впервой! Понемногу теплеет. Выйдем из укрытия и оглядим грустную древнюю степь. Там, в пойме, в более уютной низине, видны кустарники и группы деревьев – знаменитых глоссОптерисов. Уже похоже на лесотундру. Здесь, под защитой холмов, ветер не так лютует. Что-то там шевелится. А ну-ка, вооружимся биноклем! Так и есть, из кустов, греясь на разгоняющем туман солнышке, вышла казЕя – неуклюжее существо величиной с молодого поросёнка, но более крупным здесь не найти убежища и не прокормиться. Она, переваливаясь на толстых неуклюжих, широко расставленных лапах, скорее почти ползя, чем идя, приступила к кормёжке. Её кожа была  бурой в тёмно-зелёных камуфляжных пятнах.
Морда животного была какой-то будто горбоносой, за толстоватым телом тащился длинный хвост. Типичный ящероподобный облик.  Животное начало есть молодые побеги, которых там было много... Много? Нет, там она и её сородичи успели попастись уже основательно. Кусты снизу обглоданы, до ветвей глоссоптерисов не достать. На  склон поймы подняться, в степь, там корму такого побольше! Лучше бы она этого не делала! Когда казея жадно начала уминать мягкие полушники, за кучей валунов невдалеке что-то шевельнулось. Вернее, шевельнулась видимо только тень, выступающая из-за укрытия – солнце уже начало сползать к горизонту, полдень миновал. Казея была увлечена едой. Она вкуснее и нежнее, чем ветки кустарника и кора глоссоптерисов! Или пересыщенный водой мох у берега реки. Из-за камней высунулась голова, напоминающая немного голову и крокодила, и вместе с тем собаки, но с более широкими к концу челюстями. Из верхней торчали приличные клыки. Землистого, защитного цвета хаки тело, крадучись, выступило на крепких лапах из засады. Его лапы были уже не расставлены по сторонам, а подпирали тело вертикально, как лапы зверей, смутные черты которых в этом животном уже проглядывали. Его хвост был хоть и похож на хвост ящеров, но был не длинным, кургузым, и не волочился по земле, мешая быстро бегать. Медленные, осторожные шаги, тихо-тихо. И к тому же их заглушал шум не сильного, но порывистого ветра, играющего предтечами современных трав. Казея, видно, интуицией почуяла беду, повернула голову... Поздно! Тело размером с некрупную собаку стремительным рывком ринулось вперёд, обрушившись на жертву всей тяжестью, всей алчной голодной яростью, и опрокинуло на спину! Клыки вонзились в горло жертвы, брызнула кровь... На пир хищника пермской степи смотреть не стоит. Это, возможно, один из тех, кто стоит у истоков царства млекопитающих, уже вплотную подошедший к его границам. К пути, ведущему к нам. Возможно, не в тёплых благодатных широтах, а именно здесь, в царстве резких перепадов температуры, лютого зимнего холода, могла возникнуть теплокровность и всё, с ней связанное – совершенные сердце и мозг, забота о детёнышах, вскармливание их потом, со временем, становясь всё питательнее, превратившимся в молоко. Шерстяной покров. Предок, такой вот. А точнее, близкий родственник предка, что-то вроде двоюродного прапрапра...дедушки. Или бабушки, всё равно. Не нравится такая родня? Что делать! Понравимся ли мы своим далеким потомкам, когда они будут изучать наши дела, исправлять всё зло, причинённое нами планете. А в степи шевелится деловито древняя жизнь. Вот в небольшом болотце, образованном разлившимся в низинке ручейком, кто-то, слышно, плещется. Какое-то земноводное, величиной с хорька, высунуло голову из зарослей папоротника, застыло, и схватило вдруг резким броском  ползущую по перистому листу крупную, сантиметров двадцать в длину, многоножку. Прервав таким безжалостным образом её собственную охоту на насекомых, похожих на тараканов. Да именно их, предков наших современных, столько хлопот доставляющих нам своими непрошенными вселениями в дома и квартиры. А насекомых здесь хватает. Летают какие-то стрекозы с размахом крыльев сантиметров двенадцать. Вот одна крутым виражом настигла кого-то в воздухе. Послышался хруст. Жук, один из первых, ранних пермских жуков, окончил свои дни в челюстях длиннокрылой хищницы. В тёплых лучах то и дело звёздочками мелькают тельца летающих насекомых, но издали их не разглядеть. Вот ползёт по листу папоротника у ручья улитка, весьма схожая со своими современными потомками. В расширенной заводи, в чистой прозрачной воде, юркнуло гибкое тельце какой-то рыбёшки. Животные в основном мелкие, в лучшем случае средних размеров, как только что виденные нами участники древней степной трагедии. Какому нибудь здоровенному парейазавру или грозной иностранцевии здесь не выжить, негде укрыться от зимних холодов, даже берлогу на зиму не из чего строить, если только они владели этим умением. Их отчизна – леса, зеленеющие в более тёплых зонах, или, на худой конец, полупустынные жаркие края, где возле воды, вдоль рек, им есть чем кормиться. А вокруг первозданная даль, полная каких-то тайн. Раздалось со стороны пойменных болот глухое уханье. Птица? Рано, ещё более миллиона веков до птиц! Какое-то земноводное, или рептилия. Не факт, что голосов у них не было. А дневное светило всё ниже, всё золотистее его лучи. И под ними зелёный ковёр окрашивается во всё более золотистые тона. Диск солнца багровеет, и степь начинает переливаться золотыми бликами, мерцающими от самого  горизонта, порождаемые неугомонным ветром. Переливы золотого и зелёного придают пейзажу какой-то грустный сказочный колорит. Разгорается багровая заря заката, и быстрые, суетливые волны пратрав приобретают оранжевый оттенок меди, как бы окружающий нас суровым духом эпохи, когда Земля была моложе и неустроеннее, но природа неутомимо и настойчиво трудилась, обустраивая нам наш общий дом. Они не похожи на величавые волны ковыля. Они возникают быстро, и, как бы сделав короткий рывок, тут же пропадают, как робкая, ещё не совершенная попытка достичь той красоты, которая есть у современных степей. Но и эта степь как-то по своему, сдержанно, но красива. Скромной, печальной красотой. Что это? Где насекомые? Исчезли, попрятались в укрытиях, пока мы любовались прекрасными древними далями! Им медлить нельзя. Ночи здесь и в разгар лета холодные.
Солнце медленно скатилось за горизонт, окрасив степь в оттенки печали. На смену дню пришла лунная ночь — и в её холодном свете ландшафт предстал совсем иным. Лунный свет отразился от  ледника за горизонтом, и в его холодном сиянии каждая былинка казалась высеченной из камня, и вся первозданная степь казалась величественной гравюрой, созданной не знающем равных художником – природой. Где-то вдалеке напоследок раздался ухающий глухой крик, и умолк — этот голос таинственным зловещим эхом разнёсся над бескрайней равниной, нарушив тишину.
Мы стоим, вдыхая ледяной воздух, и думаем о том, как хрупка жизнь в таком суровом краю. Полушники, эти древние «злаки», и другие растения выживали здесь, в приледниковой степи, где каждый день был борьбой с холодом, ветром и хищниками. И в этой борьбе, в этом контрасте ледяного безмолвия и хрупкой зелени, таилась настоящая, первобытная красота.
Луна холодной серебряной монетой висит над первозданной гондванской степью на северной половине небосвода – мы в южном полушарии! А там, далеко за горизонтом, на юге, небо озаряется отражённым светом льдов и снегов. До них не так близко, быть может, десятки километров, или сотен даже, но так много света они отбрасывают обратно в мировое пространство, так озаряют своим отражённым сиянием воздух над собой, так сводят днём на нет усилия солнца согреть эту суровую землю, насылая жестокие бури! Сияние видно далеко, как свет солнца, уже ушедшего за горизонт. Днём его затмевает яркий солнечный свет, но в ночи полнолуния в чистом воздухе стратосфера, рассеивающая эти отражённые лучи, видна на краю неба у самой линии горизонта, как за сотни километров видны высочайшие горные вершины в ярких шапках вечных снегов. А иногда и сам ледник возникает над линией горизонта в мираже, призрачно колыхаясь белой неровной полосой, как бы говоря:"Я рядом! Не надейтесь отсидеться здесь! Приду и сюда и задавлю, заморожу!" И снова пропадает в потоках воздуха, прячется за выпуклость Земли, как бы уходя в засаду. У самого подножия ледника и эта скудная растительность, видимо, редеет. Там почти голая земля с разреженными пятнами лишайника и мха, над которыми пугающей белой стеной навис великий гондванский ледник. Стеной, за которую живому нет ходу. Но жизнь борется, вопреки усилиям Марены, распростёршей над южными пространствами свою белую леденящую мантию, какой кажется отражённое призрачное сияние льдов. Не сдаётся живое, чтобы сберечь своё наследство для далёких потомков. Для нас. Выжидает в стойкой борьбе, когда иссякнет мертвящая сила холода, когда ледник под напором крепнущего тепла утратит свой неумолимый напор, начнёт втягивать назад протянутые на север выступы-щупальца, и начнёт таять, отступать, оставляя после себя озёра, как осколки разбитого зеркала холодной жестокой красавицы Марены... Достойны ли мы принять плоды этой упорной тихой борьбы? Неужели способны только разорить планету, которую многие миллионы, даже миллиарды лет облагораживали, делали пригодной для нас все эти бесчисленные поколения живых существ – воистину созидателей, а не разрушителей, в отличии от нас?
Вокруг печального, задумчивого серебристого диска, как дружина вокруг вождя, блещут звёзды, не слишком яркие в пермское полнолуние. Луна была тогда чуточку ближе к Земле, чуть больше и ярче выглядел на ночном небе её диск. Месяцы были немного короче, но и сутки тоже часа на полтора, так что суток в месяце умещалось примерно столько же. Но глаз человека, знакомого со звёздным небом южного полушария, напрасно пытался бы найти там рисунок знакомых созвездий. За без  малого триста миллионов лет, выражаясь словами из бессмертной "Илиады", "звёзды ушли уж далёко". И добавим от себя – многократно, даже тысячекратно далёко, ибо уже за сотню тысяч лет привычный узор созвездий становится неузнаваемым из-за движения звёзд. Так что, если бы путешествие в далёкое прошлое стало реальностью, то выделять на тогдашнем небе созвездия и давать им названия вряд ли имело бы смысл.
Луна грустно озаряет печальный, но прекрасный пейзаж пермской приледниковой степи, более тихой и молчаливой, особенно ночью, чем современные степи и даже тундры. Мир холодного безмолвия. Пройдёт лето, за ним короткая, спрессованная приледниковой стужей осень. И эти грустные просторы засыплет снег. Тусклый, но живой покров сменит мертвенная белизна с лютыми морозами и снежными бурями, как в песне, смешивающими землю с небом. Марена на время станет владычицей здесь. Но накопится весной тепло в более прогретых солнцем широтах, и тёплые ветры снова отбросят белую завоевательницу в её ледяную цитадель, словно сказав: "Стоп! Хватит! Не дадим загубить жизнь на Земле!" Пора! Да, пора вернуться на нашей "машине времени" в нашу сегодняшнюю эпоху. И подумать – а что надо сделать, чтобы будущее не стало миром безмолвия – не таким, как ночная пермская степь, а воистину безжизненным, страшным, в виде огромной ядовитой свалки с останками угробленной нами жизни, и уже не грустной, а гневной и ужасающейся луной, глядящей сквозь дымку смога и ядовитых миазмов на дело наших рук и не ума, а безумия. Поможет ли образ печальной, но полной воли к жизни пермской приледниковой степи хоть что нибудь сделать для того, чтобы этого не произошло? Она смотрит на нас из бездны веков, эта степь, не потому ли печальная, что в её далях уже маячат далёкие миражи наших злодеяний? И в своей печали говорит: "Потомки! Опомнитесь! Не поганьте, не губите Землю! Не топчите и не уродуйте свою истинную, общую Родину! Поглядите, скольких сил, скольких жертв, какой непрерывной борьбы стоило, чтобы вы могли на ней жить!"

*В книге С.А.Ушакова "Дрейф материков и климаты Земли" есть предположение, что во время позднепалеозойского оледенения (вторая половина каменноугольного – первая половина пермского периода, 320– 280 миллионов лет назад) в полосе, прилегающей к краю ледника, могла быть зона перигляциальных (приледниковых) степей, подобных мамонтовым степям последнего оледенения. Этот рассказ не претендует на полную достоверность. Это лишь попытка художественного изображения далёкого прошлого.