27. 3

В полумраке, похожем на вечность в разрезе, где лампа висит, как луна,
одинока над полем сукна, чья зеленая плоскость ровна
и бездушна, как тундра, она совершает свой первый замах.
Этот кий в ее длинных перстах — словно шест на песчаных мелях.


И шары, эти круглые мысли из кости, застыли по крайним углам.
Ей не вдолбить в сознанье (да ладно сознанье — хотя бы глазам),
что упрямая траектория — это не воля, а сумма сухих величин,
что у этой игры, как у жизни, есть сотни надуманных, жестких причин.


Она мажет. И мел, осыпаясь на борт, отмечает границы черты,
за которой кончается логика чисел и время берет из темноты
свой законный реванш. И рука ее — та, что не может построить упор,
вдруг ложится на щеку его, отменяя сухой приговор.


И они восходят на этот зеленый, суконный, квадратный помост.
Вся система углов, отражений и луз — улетает на тысячи верст.
Ее нежность — не снайперский выстрел, не точный, бездушный накат,
это, скорее, присутствие влаги там, где горел и угас закат.


И когда их губы срастаются в этой звенящей, пустой тишине,
маркер спит, и шары, как созвездия, светят в чужой вышине,
и мужчина, обняв ее, чувствует: партия — к черту, и проигран весь век,
потому что пред нежностью вещь отступает. И вновь побеждает лишь человек.