Из грязи в князи

Любая сила — лишь рычаг,
пока послушна и полезна;
но стоит ей набрать размах —
и польза обернётся бездной.

Сперва достаточно иметь
в руках возможность управлять,
потом становится важней
чужую волю подминать.

Сперва порядок — добрый щит,
что охраняет мирный дом,
потом порядок сам решит,
кому позволено быть в нём.

Сперва богатство — просто счёт,
удобство, выбор и свобода,
потом оно само зовёт
к расширению дохода.

Сперва богатство служит делу,
потом становится главой,
и человек уже не целый —
он лишь придаток к капиталу.

Сперва контроль хранит покой,
следит за мерой и границей,
потом становится рукой,
которой хочется давиться.

Сперва амбиция зовёт
к вершинам, славе, результату,
потом успех уже даёт
себе права аристократа.

Сперва он хочет быть большим,
потом — важнее всех знакомых,
потом становится чужим
среди вчерашних подчинённых.

Он покоряет этажи,
он собирает кабинеты,
а после требует души,
поскольку платит за билеты.

И чем значительнее трон,
тем меньше слышно в нём смиренья;
вчера он был ещё смешон,
а нынче требует почтенья.

Любая крепость хороша,
пока она хранит границы,
но если крепкая стена
мешает воздуху струиться,

то прочность эта — не броня,
а просто каменная клетка;
и чем прочнее западня,
тем горше выглядит решётка.

Любая форма любит срок
и верит в собственную вечность,
пока не слышит первый рок,
нарушивший её беспечность.

Система любит свой уклад,
свои привычные порядки;
она уверена: назад
вернутся прежние раскладки.

Ей перемены — как удар,
ей новый ветер — как измена;
она зовёт себя «оплот»,
когда уже дрожит от тлена.

Так человек кует броню,
чтоб мир его не ранил болью,
а после прячет под бронёй
свою живую душу с волей.

Он столько лет себя хранил
от всех опасностей земных,
что в результате получил
себя в оковах собственных.

Так люди строят свой союз,
крепят его замками, клятвой,
а после жалуются вслух,
что жизнь внутри него зажата.

Так государства любят строй,
где каждый знает своё место,
а если кто-то стал собой —
ему уже найдётся место.

Они боятся перемен,
назвав их хаосом и смутой,
и сами множат каждый день
свои преграды перед сутью.

Так деньги копятся годами,
чтоб обеспечить жизнь без страха,
а после человек веками
сидит, как сторож у барака.

Он бережёт своё добро,
боится тратить и терять,
и жизнь проходит под замком,
который некому ломать.

Любая форма говорит:
«Я совершенна и готова».
А жизнь себе спокойно молвит:
«Пора придумать всё по-новой».

И если старый фундамент
уже не держит прежнего размаха,
его не украсит монумент —
пора менять основу краха.

Не всякий крах приносит зло,
не всякий снос сулит утраты:
порой разрушилось лишь то,
что стало тесным для масштаба.

И прочность вовсе не о том,
чтоб до последнего держаться;
порой спасает лишь одно —
способность вовремя меняться.

Кто держит прошлое в руках,
тот сам становится им вскоре;
кто строит жизнь на старых страхах,
тот сам живёт в их тяжком споре.

Всё, что растёт, меняет вид,
меняет меру и границы;
а тот, кто рост свой тормозит,
тот сам себе кует темницы.

Человеку дорог свой уют
знакомых стен и старой роли:
пусть потолки уже гниют —
зато привычно жить в неволе.

А тот, кто долго правил всем,
себя считает исключеньем;
ему и собственный предел
представляется оскорбленьем.

Он говорит: «Я буду впредь!»
Он говорит: «Мне всё подвластно!»
Но время любит посмотреть,
как это выглядит напрасно.

Оно не спорит и не мстит,
не угрожает и не судит —
оно однажды изменит вид
того, кто думал, что пребудет.

Поэтому предел приходит
не для того, чтоб всё сломать:
он новую свободу вводит,
чтоб старой формой не дышать.

И если стало слишком тесно,
не надо стены укреплять:
порой единственно полезно —
уйти, чтоб заново создать.