Три истории CCIV

Однажды мужик
во дворе жарким летом
устроил пикник
с рыбной котлетой
чаркой вина
полусухого
урожая
926го
на жарком костре
жарилась дичь
и обжигался
красный кирпич
и как упыри
чувствуют кровь
как комары
летят на любовь
ощащая тепло
чьей-нибудь кожи
среди скошенных трав
брачного ложе
как вороны в поле
слетаются стаей
так на винцо
слюни пуская
слетелись бухарики
как дикие курицы
толпа алкашей
бежала по улице
мужик откусил
шоколадную плитку
а они всей гурьбой
открывают калитку
мужик в огороде
сорвал помидор
а они уже лезут
через забор
мужик говорит
вы чего тут забыли
а они словно звери
голодные злые
бутылку схватили
в грязные руки
издавая противные
гадкие звуки
расплескали вино
открыли бутылку
разбили кирпич
лысым затылком
опрокинули дичь
раздавили котлету
загадили двор
и порог туалета
затоптали малину
и три борозды
а мужику просто
дали п#3ды










В БЕСЕДКЕ...

Летний зной плавил смолу на досках.
Собеседник мой, словно вязкий воск,
Мял в руках окурок, мычал в усы.
Тишину рвали лишь звуки косы.
Он бубнил про цены, про баб, про квас.
Я молчал, глядя на профиль и фас,
На пустой сосуд, где плескался мрак.
Каждый звук его – как удар, как враг.
В беседке дачной, где вьётся хмель,
Две правды выли как дрель в метель.
Одна – из книг, из пыльных строк,
Другая – хриплый, глухой рывок.
И диссонансом гудел закат.
Я был неправ. Он был не рад.
Мы говорили на разных волнах,
Теряя смысл в пустых словах.
Я ему про Канта, про вечный Рим,
Он в ответ – про то, что сосед курил.
Я – про звёздный хаос, про чёрный сплин,
Он – про то, что в поле сгорел овин.
Я про Мунка Рубенса и картины
Он про то что в саду заржавели вилы
Я о смыслах потерянных в жарком лете
Он о дырке в заборе в кювете
Я пытался про Данте, про вечность и ад,
Но в ответ только хрип, перегар и ухват.
В этом царстве жуков, самогона и блох
Я, наверно, нелепый, заблудший лох
Его словарь, как огарок свечи, догорел.
Разговора каркас безнадёжно истлел
Я пытался выстроить хрупкий мост,
Через пропасть эту, что так непрост,
Но мой слог метался, как в клетке зверь,
Натыкаясь лбом на глухую дверь.
Молчание стало острей ножа.
Он докурил. Вставал, дрожа.
Сказал: "Заумный ты... чудак".
И растворился в тени, во мрак.
А я остался. Один. На природе
В тишине мёртвых звёзд и пустых огородов
Беседа кончилась. Пора.
И в горле – привкус топора.....


Он глушит спирт из пластикового жбана.
Его реальность груба, плоскодонна, рвана.
На лбу морщина, будто след от бритвы
Извилина страшится словно чёрт молитвы.
Он смотрит на меня, как на пустой стакан,
Где истина давно пролита, как туман.
Он ткёт узор из "бля", из "чо", "в натуре".
Как будто бы язык погряз в макулатуре.
Плывёт над нами пыль столбом, летит слепень.
И бесконечен этот чёртов летний день.
Беседа двух миров, немых и чуждых нам.
Я здесь, ты там.
Я зде-е-есь, ты та-а-ам.
И трещина пошла по нашим полюсам.
Мой слог для них — чума, юродство, ересь, блажь.
Пустой пейзаж, и я в нём — лишний персонаж.
Зрачок его сужается в точку, в иглу.
И вся моя культура корчится в углу










БЕЛАЯ НЕВЕСТА

Февральский вечер, мутный стылый свет.
Портьеры тень легла на паркетец.
Тебе семнадцать с половиной лет.
А рядом он, почти живой мертвец.
Пахнуло нафталином и тщетой,
И кашля сухость, точно скрип костей.
Твой подбородок дерзкий, молодой,
Внимает лжи его пустых вестей.

И под венец, как будто под конвой,
Сдирая ногтем лак с чужой руки.
Твой детский профиль бьётся над Невой,
О парапеты вековой тоски.
Меняя кукол на его приказ,
Где каждый взгляд - тюремная стена.
Ты смотришь в окна в свой последний раз,
И шепчешь имя, но не имена.

Он сыплет жемчуг, бархат и атлас,
Слюнявит пальцы, штопая бюджет.
А в зеркалах немой иконостас
Твоих увядших за мгновенье лет.
Пытает руки золотом колец,
Вплетая седину в девичью прядь.
Отец сказал, что это, дочь, венец.
Но ты-то знаешь: это просто... бл@дь.