Три истории cciii

Однажды в селе
"ржавые тяпки"
молодой человек
Коля Козявкин
решил запродать
дьяволу душу
потому как увяз
по самые уши
в кредитах долгах
и микрозаймах
в этой стране
своё гордое знамя
может нести лишь
банкир олигарх
утопая народ
в бесконечных долгах
в капитализме
дохнет страна
и рабочего ждёт
долговая тюрьма
вот и крестьянин
Коля Козявкин
на тёмные силы
решил сделать ставки
выход скорее
найти в сатанизме
(ничему человек
не учится в жизни)
и вот этот Коля
в соседней деревне
нашёл мужика
с бутылкой портвейна
и начил просить
на коленях покорно
старую книгу
по магии чёрной
мужик говорит
это гиблое дело
но книгу Козявкину
дал на неделю
довольный крестьянин
собрав материалы
этой же ночью
приступил к ритуалу
начертил пентаграмм
с рожей козлиной
заварил доширак
горящим бензином
в магическом круге
написал кровью
своего паспорта
серию, номер
кем и когда
он сука был выдан
дальше по списку
что было в книге
волос Чубайса
положил в центре круга
открыл приложение
сбербанк, гос.услуги
над домом повесил
флаг ватикана
кока-коллой полил
вокруг пентаграммы
крысе насыпал
в тарелку мышьяк
сжёг фотографию
Ксении Собчак
свечи зажёг
встал на колени
очки нацепил
Малышевы Елены
в душной квартире
выключил свет
и начал читать
тупой русский рэп
запахло дерьмом
и канализацией
возникли кошмарные
галлюцинации
завис в телефоне
портал гос.услуги
раздвинулся пол
и прямо из круга
как из колодца
появляется слесарь,
из пентаграммы
выбрались бесы
извергалось в квартире
жерло вулкана
на крыше обуглился
флаг ватикана
в позе холопа
и огородника
Коля воскликнул
присвятые угодники
спустя две недели
с пропитой печёнкой
явился мужик
за своею книжонкой
с папиросой в зубах
в настроении прекрасном
и видит такую
картину Соврасова
печная труба и
выжжены стены
сгоревшая хата
усыпана серой
ветер разносит
по двору головешки
угольки на земле
как чёрные пешки
Козявкин куда-то
бесследно пропал
затянуло как будто
в адский портал
контактера искали
целой деревней
но Коля как будто
провалился сквозь землю
кредиторы искали
Козявкина дружно
и целый отряд
из налоговой службы
ФНС на зеленой
машине с сиреной
дон Корлеоне
и банда Арсена
радаром пытались
засечь координаты
где ихний должник
затаился проклятый
но поиски эти
результатов не дали
и неудачника
искать перестали
чтобы в пустую
не расходовать силы
а через неделю
и вовсе забыли



* * *




ВОРОН

Полуночной, мрачной порою,
Я, усталый, поник головою
Над фолиантом старинных наук,
Позабытых в тиши. Вдруг стук,
Словно кто-то у двери полночной,
Постучался ко мне, одиночной
Келье моей. Я сказал: "Там гость,
Запоздалый, стучится в злость
Ветров осенних, не боле".
Только гость - и не боле.

Помню ясно, был мрак декабря,
Угольков догоравших заря
Призраков тень на ковер ткала.
Ждал рассвета. Из книг я искал
Облегченья печали напрасно,
По моей по Леноре прекрасной.
Потерянной, названной в раю
Девой дивной, с кем ныне стою
Разлучен навсегда. Никогда боле!
Лишь тоска, и ничто боле.

И впустил я, и с шумом тогда,
Пролетел величаво сюда
Ворон древний, святых дней былых.
На бюст Паллады у врат моих
Он уселся, безмолвный, над дверью,
Горделивый, я больше не верю
Снам и теням, лишь чёрная птица,
Что над дверью резною садится.
Птица эта – и больше ни слова.
Лишь сидит, и не молвит ни слова.

Птица, видом своим похоронным,
Разгоняя мой дух утомленный,
Мне сказала улыбку вернуть.
"Черен гребень твой, путь твой есть жуть,
Но скажи, о скиталец ночной,
Как зовешься в Плутоновой мгле?"
Каркнул Ворон: "Nevermore".
Странный, дикий и жуткий повтор,
Эхом канул в ночной тишине.
Лишь "Nevermore" слышалось мне.

И душа моя, скорбная, снова
Погрузилась во мрак от сего слова.
И спросил я: "Пророк или бес,
Что низвергнут был бурей с небес,
О, скажи, умоляю, ответь,
Обрету ль я бальзам, чтоб стерпеть
Скорбь о ней, о моей о Леноре?"
Каркнул Ворон: "Nevermore!"
"Так уйди же!" – вскричал я в упор, -
"Клюв из сердца исторгни! Nevermore!"

И сидит он, сидит до сих пор,
Над дверьми мой бросая укор.
И глаза его, словно во сне,
Демона на черной стене




* * *




ВЕДЬМА

В эпоху сквозняков, в предместье сна,
Где каждый дом скрипит, как позвоночник,
Она читает знаки у окна,
А вечер пишет замысловатый прочерк.
Её молчанье – соль сухих полей,
Зрачок расширен до размеров блюдца.
Она старей церковных алтарей,
С которых боги больше не смеются.
Она прядёт из пустоты и мглы
Сырую нить, тугую, словно вена.
Вокруг неё обуглены углы,
И время корчится, подобно Полифену.
Она смешает травы и золу,
На дне колодца ловит отраженья.
Приговорит эпоху к февралю
И канет в ночь, минуя притяженье.
Ей чужд расчет секунд и календарь,
И география потёртых фолеантов
Её приют – щербатый инвентарь,
И хор безликих, призрачных атлантов.
В её котле не варево, но быль,
Что горше правды, по краям стигмата.
Она сдувает с прошлого ковыль,
Как с вечности сдувают циферблаты.