Высота 2248. Глава 15

Глава 15. Какая тебе разница?

     Гарнизонная гауптвахта располагалась на севере Якутска в посёлке Марха. Везли меня через весь засыпающий город. В окнах многоэтажек горел свет. Приветливо манили к себе витрины магазинов. Только всё это теперь было не для меня. Впереди была тёмная пропасть неизвестности.

     «Что дальше? Гауптвахта, допросы, суд и… Или дисбат, или тюрьма. А сколько дадут за эту челюсть? Что я буду говорить на допросах? Как суд отреагирует на мои положительные характеристики? Если дадут два года дисбата, и я выйду досрочно, то домой попаду не в 1987, а в 1988 году. А как деду в глаза смотреть? Опозорил деда. Обещал служить исправно, а сам… эх!»
     Голова гудела, как медный котелок. И практически ничего не соображала. Попал, так попал!

     «УАЗ» подъехал к воротам и просигналил несколько раз. Из будки вышел солдат с автоматом, осветил машину фонариком и спросил у офицера:

     — Кто такие? Откуда?
     — ВКС. Подследственного привезли.
     — Опаньки! Ща открою.

     Солдат не торопясь продефилировал в будку и открыл ворота. Машина въехала на территорию, попетляла немного и остановилась у ворот гауптвахты. Там та же процедура. Проехав немного, остановились у одноэтажного, длинного и приземистого здания «губы».
     Вылез я из машины. Топчусь на месте. Разминаюсь. Мои однополчане закурили. Открылась дверь и в глаза ударил яркий свет. Из караульного помещения выкатился круглый старший лейтенант с сержантом-автоматчиком. «Колобок» принял у нашего офицера сопроводительные документы, козырнул ему, а мне скомандовал:

     — Руки за спину! Вперёд, марш!

     Завели в коридор. Слева было караульное помещение, справа дверь на гауптвахту. За ней был длинный коридор с камерами разного размера по левую и правую стороны.

     — Куда его? — спросил автоматчик.
     — В подследственную. Преступник. — припечатал «колобок».

     Автоматчик щёлкнул засовом и показал мне жестом: «Входи».

     Камера была очень маленькой. Чуть позже я измерил её «четвертями». Метр семьдесят в ширину и три сорок в длину. В углу на цементном полу стояла плевательница. Около неё сосновый пенёк. Сантиметров 20 в диаметре и сантиметров 40 высотой. Видимо, вместо табуретки. Ни кровати, ни топчана. В двери глазок, вдоль короткой стены две сквозные тонкие трубы отопления. Над ними зарешёченное окошко 15х30 сантиметров. Здесь мне придётся быть неопределённый срок.

     Прежде чем закрыть дверь, конвойный пробубнил мне правила поведения для подследственных:

     — Короче, боец. Два раза повторять не буду. В шесть подъём, в десять отбой. Завтрак, обед, ужин по расписанию в камере. Днём лежать запрещено. Только сидеть на пеньке. Вывод в туалет после подъёма и перед отбоем. Попробуешь нассать в плевательницу — ведро воды и полкило хлорки в камеру получишь. Сдохнешь — никто отвечать за тебя не будет. При открывании двери стоишь у окна. Видишь начкара — докладываешь: подследственный такой-то, статья такая-то, номер части такой-то. Всё понял?
     — Понял. А если днём приспичит?
     — Как приспичит, так и отспичит. Хоть на узел хрен завязывай. Терпи до вечера.
     — А если по большому?
     — Палец в ж**у и терпи. Да, кстати. На довольствие тебя ещё не поставили. Ужина и завтрака не будет. Только обед.
     — Который час?
     — Девятнадцать двадцать пять. — сказал конвойный, закрывая дверь.

     Лязгнул засов. Я снял шинель, сложил её вдоль батареи и сел на пенёк. «Так… Значит, до отбоя два с половиной часа. А до обеда восемнадцать часов». — считал я в уме, размышляя о том, как жить дальше.

     А как жить? Принять то, что случилось. Как дедушка учил: «Ничего не происходит просто так. Если что-то случилось, так тому и быть. Надо без паники принять всё и извлечь из этого урок. Вот, к примеру, на фронте бойцу оторвало ногу. Новая нога не вырастет. И не пришьют старую. Значит, надо как-то приспосабливаться к жизни. И жить дальше. Не смотря ни на что».

     «Дедушку надо слушаться, — думал я — Только как он воспримет эту новость? Скорее всего, деду дадут телеграмму, что его внук стал преступником. А у него больное сердце. Господи! Только бы с ним ничего не случилось! А я всё приму. Выстою. Переживу. Только как потом смотреть ему в глаза? Хоть сквозь землю провались. Интересно, какие сплетни поползут по Самарке обо мне?»

     С такими грустными мыслями я даже придремал, сидя на пеньке. Лязгнул засов. Подскочил, встал у окна. «Подследственный Кованов. Статья 242. Войсковая часть №*****!»
     Гляжу, а там тот же самый конвойный. Насупился, махнул рукой и буркнул: «Выходи оправиться!»
     Вывел меня в коридор, затем на улицу и, вдоль стеночки за гауптвахту. Там на курьих ножках стоял почти такой же туалет, как у нас в части. Сделал я своё дело и пошли назад. В конце первого коридора вдоль стены стояли двухметровые обрезки ДСП. Конвойный указал на них рукой и скомандовал: «Бери кровать». Взял свою «кровать» и понёс в камеру. Обратил внимание, что камеры напротив были большими. С топчанами. Заметив мой взгляд, конвойный пояснил: «Это камеры для дисциплинарщиков. У кого трое, пять или десять суток ареста. А для вас, преступников, одиночки и строгий режим».
     Зашёл в камеру, положил ДСП на пол и думаю: «Ширина листа 40 сантиметров. Специально что ли? Издеваются, твари». Постелил шинель и улёгся. Жёстко, неудобно. Поворочавшись, всё-таки уснул.

     Снилась какая-то чертовщина. Липкая, вязкая, тёмная. Тревожная и уничтожающая.

     В шесть утра стали стучать в двери и кричать: «Подъём!!!» Поднялся, чувствуя. что тело напиталось холодом от цементного пола. Как у побитой собаки ломило тело. Или это от нервного напряжения?
     Поставил «кровать» вдоль стены у входа. Шинель свернул и положил под батарею. Потом подумал: «А, вдруг, заберут? Как спать потом?» Надел на себя и стал ждать вывода в туалет. Конвой не торопился. Припёрлись только в восьмом часу, когда мочевой пузырь уже начал скулить.
     Десять минут на свежем воздухе были настоящим праздником. Лёгкий заморозок посеребрил траву. Она казалась поседевшей. И подумалось мне: «Вот и у меня от этих испытаний тоже может появиться седина. В девятнадцать лет рановато. А куда деваться?»

     Снова душная камера. Сделал зарядку, отжался от пола. Стал ходить туда-сюда. Если нет завтрака, время нужно заполнять чем-то полезным. А чем? Ну, как минимум — не растерять в этой клетушке физической формы. И я дал себе обещание — три раза в день по часу выполнять физические упражнения.

     Для сохранения здоровья решил пить по минимуму. Вывод в туалет два раза в сутки — настоящее издевательство. Надо как-то приспосабливаться. Я успел спросить у конвойного по поводу питьевой воды. Воду по небольшой эмалированной кружке давали три раза в день. Значит, нужно пить не всё сразу, а маленькими глоточками. Понемногу. Чтобы вода шла в клетки организма, а не в мочевой пузырь. Всё-таки хорошо быть грамотным человеком! Хорошо, что я в детстве и юности читал много книг. В том числе и медицинскую литературу. И к армии готовился, как положено. Значит, физические испытания выдержать смогу. Обязан выдержать!

     Второй вопрос — сохранить психику. Что меня ждёт впереди — тюрьма или дисбат — я не знал. Надо было готовиться к самому худшему. Может, тогда и произойдёт то, что не слишком страшно.

     «Страшилок» о тюрьме и дисбате в юности наслушались все мальчишки. Чему-то верили, чему-то нет. Но, блин, страшно было всем. В советские времена по телевизору не показывали «ментовских сериалов», поэтому наглядных пособий по этому вопросу не было. Слышали только то, что рассказывали освободившиеся зеки. Парней, побывавших в дисбате, в жизни не встречал. Но ребята, отслужившие в армии, рассказывали кошмарные истории о том, что лучше попасть в ад, чем в дисбат. Речь шла о том, что «прописка» в дисбат выглядела как удар табуреткой по голове. Если табуретка ломалась, «прописка» прошла успешно. Кто-то рассказывал, что дисбатчиков отправляют работать в шахты и рудники с киркой, лопатой и тачкой. Что физическое насилие со стороны офицеров и охраны дисбата — норма. Что провинившихся солдат держат в холодном карцере в позе «ласточки», сцепив руки и ноги наручниками за спиной. Что условно-досрочно из дисбата выходит не более 20% осуждённых, а остальные «трубят от звонка до звонка». Что в дисбате практически отсутствует медицинское обслуживание и «осуждённые заживо гниют», превращаясь в инвалидов. Что в случае неповиновения или пересечения «красной черты» тебя могут просто пристрелить как собаку.

     Вот и думай, чего бояться больше. Тюрьмы или дисбата? Поэтому хотелось собрать волю в кулак и настроить себя так, чтобы всё это вынести. Что бы не случилось.

     В районе 15.00 принесли «обед». По мелкой алюминиевой тарелке размазано четыре столовых ложки пюре из вонючего сухого картофеля, кружка несладкого бледного чая и два тоненьких кусочка хлеба.

     — Это обед?!
     — А чего ты хотел? Шашлыка? Люля-кебаб? — заржал конвойный.
     — Ну, по крайней мере, на три стандартных блюда рассчитывал. И хлеба… Украли что ли?
     — Не борзей, подследственный! Что дали, то и хавай. Иначе вообще голодный останешься.
     — Имеешь право?
     — Имею. Гауптвахта — не курорт. Попался — терпи, преступник.
     — Я не преступник. Суда ещё не было. Поэтому рот закрой.
     — А ты не о**ел, боец?! — опешил конвойный.
     — Нет. Но устав хорошо знаю.
     — Засунь устав себе в задницу, — конвойный выругался, хлопнул дверью и ушёл в караулку.

     На ужин история повторилась. Холодные, слипшиеся макароны, чай и два кусочка хлеба. На вечерней поверке просто спросил начкара:

     — Товарищ старший лейтенант, а на гауптвахте принято арестованных голодом морить? Дисциплинарщики такой же паёк получают?
     — А что не так?
     — Шматок макарон размером с кулак и кружка чая. И хлеба, как украли. Это нормально? Мясо? Или подливку хотя бы? Или не положено? Я так до суда не доживу.
     - Так… — смутился начкар, пытаясь подобрать слова для оправдания — Паёк для всех одинаковый. Еду в караулку приносят в термосах. Ест караул, остальное распределяется арестованным.
     — У караула хороший аппетит. — отпарировал я — В камеры напротив подали макароны с мясом. И запах был, и разговоры слышал. И хлеб у них даже на ночь остался. Чем я хуже?

     Терять мне было уже нечего, поэтому решил я резать правду-матку. Хуже уже не будет. А издеваться над собой не позволю.

     — Разберёмся. — буркнул начкар, закрывая дверь.

     После отбоя дверь в камеру снова открылась. В проёме я увидел троих ребят из караула. Понял, что пришли не просто так.

     — Чего хотели?
     — Как звать?
     — Какая тебе разница?
     — Ты не борзей. Мы по-хорошему спросили. Куришь? — вытаскивая из кармана пачку «Опала», спросил один из них — Откуда родом?
     — Спасибо, не курю. Родом с Алтая. Саня. Всё?
     — О! У нас в роте есть пацаны с Алтая. Скажу им. Может «грев» какой-никакой подкинут.
     — Что за «грев»? — удивился я, будучи совсем неподкованным в уголовной романтике.
     — Ну, «грев»… Подогреют тебя. Короче, что-нибудь поесть передадут. А откуда с Алтая?
     — Рубцовский район. Было бы здорово. А то тут у вас ноги протянуть можно.
     — За что попался?
     — Двести сорок вторая.
     — Поясни…
     — Прапору челюсть сломал. Нечаянно.
     — Нечаянно челюсти не ломаются, — заржали ребята — За дело хоть получил?
     — Я не за дело не бью. В секции АРБ научили — вбросил я «козырную» фразу.
     — Что такое АРБ?
     — Армейский рукопашный бой, — распрямив плечи, важно ответил я и вкратце рассказал им свою историю. Чтобы понимали, с кем имеют дело. Караул, конечно, завтра сменится, но весть быстро разлетится по части.

     Дни шли за днями… В один из дней я всё-таки добился того, чтобы нас выводили в туалет три раза в день. Паёк был скудным. Ничего не улучшилось. Караул съедал практически всё, оставляя нам мизер. За первую неделю ещё двое подследственных заселились в соседние одиночки. Один «летун», как и я, попался за драку с сослуживцем. Второй из стройбата решил покататься на фекальной машине за территорией части и совершил ДТП. В результате «угон с отягчающими обстоятельствами». Стоя у двери, изредка переговаривались, поддерживая друг друга.

     Несмотря на запрет, большую часть дня я проводил в полусонном состоянии, лёжа на шинели вдоль батареи. С каждым днём на улице становилось холоднее. Близился октябрь. Холоднее становился и пол в камере. Спасала батарея, но вытянуться в полный рост не получалось. Лишних 15 сантиметров роста некуда было деть. Поэтому лежал на боку, чувствуя лёгкое тепло батареи и холод цементного пола одновременно. Как не схлопотал воспаление лёгких, не понимаю.

     Пошла вторая неделя заточения. К моим соседям приезжали дознаватели из военной прокуратуры, а про меня словно забыли. Спросил у начкара, а тот ответил: «Когда надо будет, тогда и приедет». Вот так. Организм стал впадать в какое-то коматозное состояние. Видимо, нехватка еды включила какие-то защитные механизмы для экономии сил. Смирившись с обстоятельствами, я просто ждал и спал. Спал и ждал.

     Дознаватель приехал ко мне 15 октября к восьми вечера. Моё «овощное» состояние закончилось. «Ну, хоть с места что-то сдвинулось» — подумал я, отправляясь на допрос.

     В кабинете начальника караула меня ждал капитан военной юстиции. Высокий худой сахаляр с руками пианиста. Сахаляр — это метис русского с якутом. Какая разница, кто из них был папой, а кто мамой? Дети у них рождались красивыми. Не похожими на луноликих чистопородных якутов.
     Представился. Капитан сел за стол, открыл папку и жестом указал мне на стул.

     — Ну, давайте знакомиться, Александр Николаевич, — глядя в бумаги сказал дознаватель — Меня зовут Николаев Александр Николаевич, дознаватель военной прокуратуры Якутского гарнизона. Начнём?

     Я кивнул головой. Дознаватель стал задавать вопросы по сути дела, заполняя протокол допроса. Чувствуя, что капитан подводит меня к тому, что именно по моей вине всё это произошло, я перебил его.

     — Товарищ капитан! Давайте я расскажу вам всё, как было, а потом буду отвечать на ваши вопросы. Хорошо? Я не нападал на прапорщика Любанько. А по вашим вопросам выходит, что я, злодей, напал на бедного прапорщика и жестоко его избил. Вы сейчас заполните протокол, и я получу по полной.

     Капитан потянулся, улыбнулся какой-то лисьей улыбкой, вздохнул и сказал:

     — Ну, давайте послушаем вашу версию…

     Я начал рассказывать с самого начала. Со стычки с майором Машинским, не утаивая ничего. Потом рассказал о нарушениях УГиКС в карауле и, наконец, о хамском и неподобающем поведении прапорщика Любанько. Всё это время, сцепив тонкие пальцы, капитан слушал меня, покачиваясь на стуле. Слушал и улыбался. Нехорошо улыбался.

     После этого он вызвал конвойного для того, чтобы сопроводить меня в туалет. Я вышел на улицу без шинели. Первый раз за эти три недели. А на улице уже лежал тоненький слой снега. И морозец, по ощущениям, был градусов семь. Возвращаться назад я не особо торопился. Хотелось просто подышать и посмотреть на звёздное небо. Конвойный меня особо не поторапливал.
     Вернувшись в кабинет, я снова сел на стул, не мешая дознавателю что-то писать. Закончив своё дело, он сказал мне:

     — Вот здесь напишите: С моих слов записано верно и прочитано. Поставьте дату и подпись с расшифровкой.

     Я, как послушный баран, написал предложение, но не расписался. Капитан стал отгибать края листов и снова сказал:

     — Распишитесь здесь, здесь, здесь и здесь.
     — Товарищ капитан, а я ведь ничего не прочитал…
     — Какая тебе разница? Всё записано с твоих слов. Давай, расписывайся. Не задерживай. У меня ещё куча дел.
     — Не буду я ничего подписывать, пока не почитаю, — почувствовав неладное, я взял эти пять листов бумаги, отошёл от стола и стал бегло читать. И хорошо, что начал читать! Под протокол моего допроса были подложены листы с «висяками». По ним выходило, что я что-то украл в части и, совместно с другими военнослужащими, потом продал это неизвестным гражданским лицам. На вырученные деньги наша «банда» совершила самовольное оставление части, бухала в городе Якутске, дралась с гражданским населением, пока не была задержана патрулём. Волосы на моей стриженой голове встали дыбом.
     — Я не буду этого подписывать! Я не совершал этих преступлений и не собираюсь за кого-то садиться в тюрьму. Точка.
     — Какая тебе разница? Я подготовлю дело к суду так, что больше двух с половиной лет дисбата не получишь. Подпиши! Выйдешь по половине срока.
     — Не по половине, а после двух третей срока. Извините, но кое-что я уже начал понимать. Не буду я ничего подписывать.
     — Дело твоё. Читай первые два листа и подписывай.

     Было видно, что дознаватель был весьма раздражён моим отказом. Он хрустел пальцами и ждал, когда я дочитаю протокол. Я не торопился. Вчитывался в каждое предложение в поисках подвоха. Всё было нормально. Я подписал протокол, и меня увели в камеру.
     Из камеры я случайно услышал разговор дознавателя с начкаром. Капитан жаловался на то, что ему попался несговорчивый крепкий орешек. Он пригрозил в мой адрес, что этого так не оставит. И что я ещё горько пожалею, что не пошёл ему навстречу. Это меня очень насторожило. «Ну, теперь точно тюрьма!» — подумал я, расправляя шинель на «кровати».

     Моя несговорчивость привела к тому, что дознаватель перестал у меня появляться. Прошла неделя, вторая, третья… Никто не приезжал, никто не вызывал на допросы. Про меня попросту забыли. Неужели, таким образом, пытаются меня сломать? Ничего у них не получится. Чужих преступлений на себя брать я не буду. Хрен дождутся!

     Вновь вернулось коматозное состояние. Дни были похожи друг на друга как близнецы. От отбоя до подъёма. Несмотря ни на что, я трижды в день делал зарядку, потому что чувствовал. что мышцы слабеют. Психика тоже пыталась взбрыкивать, но я погрозил ей кулаком и она заткнулась.
     За всё это время умыться пришлось два раза. После бритья тупым лезвием «Нева» под присмотром конвоя. Немытое тело чесалось. Одежда провоняла потом. Я стал похож на какого-то «бичару». Всю грязь с пола собрал на себя.
     Но какие-то перемены должны были произойти. Не могло не произойти! Ведь не сгноят же меня на гауптвахте! Не заморят голодной смертью!

     Мои соседи получили по три года дисбата и давно покинули свои тесные камеры. А я всё был здесь… И конца и края этому не было.