А осетрина-то... с душком

     
      Как много тем о счастье, о гармонии семейной… И правильных рецептов — тьма должна была бы быть… 
И каждый век, каждая эпоха: от нравоучений древних стоиков до современных тренингов, от книг умных до подкастов бесконечных, обещает формулу, ключ, секрет. 
Кажется, только протяни руку,  и вот оно — счастье, разложенное по полочкам, взвешенное, измеренное. 
Однако ж часто, да что там, большинство героев из поучительных романов  терпят крах в любви. В иллюзиях живут, купаясь на волнах обманчивых концептов. 
И к счастью собственному не могут путь найти… 
Не то чтобы другому — подарить его с любовью…
И вот ведь что парадоксально: чем больше рецептов счастья вокруг, тем острее ощущается его отсутствие. Будто само обилие советов — уже диагноз.
Будто общество, не умеющее любить, изобрело вместо любви инструкцию по её имитации. 
Психология называет это гедонистической адаптацией: человек быстро привыкает к хорошему.
И то, что вчера казалось даром: сегодняшний тёплый дом, заботливый супруг, дети — сегодня становится фоном. 
Этакой, тканью обыденности, которую замечают лишь тогда, когда она рвётся.
От лобового столкновенья с жизнью любовь слабеет, гаснет. 
Не потому, что жизнь жестока, а потому, что любовь в нашем понимании слишком часто есть лишь восторг, лишь трепет, лишь химия первых месяцев.
А когда химия стихает (а она стихает всегда: так устроен мозг, так устроен дофамин), остаётся то, что Эрих Фромм называл искусством любить. 
Само звучание фразы «искусство любить» заставляет моё сердце биться чаще. А это именно выбор, труд, ежедневное решение видеть в другом человеке не средство для собственных ощущений, а самоценность. 
Но именно этому-то выбору, труду учили героев редко. Скорей — вовсе не учили. Как и нас с вами. 
И они, и мы начинаем суматошно искать новые ощущения, которые бы вырвали их и нас из дремотных состояний… 
Таким образом, благополучное, устойчивое состояние в оправдание духовной пустоты пытаются вечными поисками объяснять. И это, кстати, не порок отдельного человека. 
Нет. Это целая философия эпохи потребления: если что-то не приносит удовольствия — смени, обнови, улучши версию.
От телефонов до человека — одна логика. Психологи называют это... Господи, и снова психологи, и снова называют! 
Так вот, психологи, к которым и они, и мы любим обращаться по всякому случаю. 
Нет бы прежде чем прислушаться к себе, к окружающим тебя людям, увидеть ситуацию со стороны... хотя бы спинного мозга, если уж отключили головной... 
Но нет... Карету мне... то есть: к психологу, к психологу, который вам будет втюхивать мысль о поисках новизны. 
Ещё и сдобрит это замысловатым названием: нейробиологической потребностью мозга в стимуляции. 
И так это вскользь — о том, что и должно быть главным. А именно, что ЭТО ТЫ со всех ног драпаешь духовно от самого себя. 
Вскользь! А ведь следовало бы просто тыкать в нос и просить при вас же записать себе это понятие куда угодно крупными буквами. 
Что новая женщина, новый мужчина, новый город — через полгода снова станут привычными, а ты останешься тем же, кем был: 
человеком, не умеющим быть там, где он есть. Человеком, не умеющим быть там, где он есть.

Вспомните мадам Бовари — героиню Флобера.
Ту самую, которая, читая романы о страсти и рыцарях, прожила жизнь в ожидании чуда, в ожидании того, кто оправдает её существование. 
Каждый любовник казался ей спасением — и каждый оказывался лишь очередным разочарованием. 
Не потому, что они были плохи, а потому, что она искала в них не их, а отражение своих грёз. 
И погибла не от несчастной любви,  а от невозможности отличить мечту от жизни.

И если ещё взять Лаврецкого из тургеневского «Дворянского гнезда».
Человека, который всю жизнь искал ту самую, единственную, и нашёл Лизу Калитину...
И, казалось — вот оно, счастье, вот оно, предназначение. Но Лиза ушла в монастырь, а Лаврецкий остался — с воспоминанием о том, что могло бы быть. 
Тургеневский герой вообще не умеет быть счастлив: он влюблён, он искренен, он готов на всё, но в последний момент отступает,
 будто счастье пугает его больше, чем одиночество. Будто он соткан для тоски по жизни, а не для самой жизни. 
И это, если вдуматься,  не литературный приём, а психологический тип: человек, для которого желание всегда сильнее обладания. 
Ему нужен не объект любви... Ему нужно само состояние влюблённости, трепет, движение, незавершённость. Завершённость для него — смерть. И таких — легион. 
Они не злодеи, не эгоисты в обычном смысле, а скорее больны. Их психика устроена так, что покой воспринимается как увядание, а постоянство — как тюрьма. 
В гештальт-психологии это называют «незакрытым циклом контакта». Человек постоянно начинает, но не завершает, постоянно тянется, но не прикасается. 
Живёт в напряжении ожидания, которое сладко само по себе, и которое рушится, когда ожидание сбывается.

Уклад и распорядок жизни — ноша оказалась не для них. Стабильное, спокойное течение семейной жизни вызывает отвращение… 
Пытаются увидеть лицемерие и пошлость отношений меж мужем и женой. Вдумайтесь! Меж мужем и женой, что прожили с тобой период самый трудный жизни. 
И здесь же дети, которые в любви вашей должны были бы расти и становиться личностями на родительском примере жизни.
И вот, может быть, самое страшное: дети. Они не читают трактатов о любви — они читают родителей. 
Они просто ежедневно, ежесекундно  видят, как отец смотрит на мать, как мать отвечает отцу. 
Как двое взрослых, проживших вместе годы, относятся друг к другу за утренним чаем, вечером, в усталости, в беде. 
И если за фасадом благополучия — холод, если за словами «всё хорошо» — пустота, ребёнок усваивает именно это. Что любовь — это маска, что близость — это видимость. 
И вырастает, и строит свою семью по тому же чертежу. Психологи называют это трансгенерационной передачей.
 Слово-то какое сложное даже для прочтения, а потому и для понимания. Почему не сказать проще, теплее, ближе к человеку, который пришёл за помощью. 
Что это передача вашего поведения в семье самым любимым существам на свете — вашим детям. Моделей поведения сквозь поколения. 
И иногда, чтобы разорвать этот круг, нужна не новая влюблённость, а честность: честность перед собой, перед тем, с кем живёшь, перед теми, кого растишь. 
А ведь бывает и иначе. Бывает, что двое проживают вместе годы, и эти годы не убивают любовь, а очищают её от мишуры, от страхов, от юношеского эгоизма. 
И остаётся не страсть — остаётся нечто глубже...
Доверие, вырастающее из общего опыта, из пережитых вместе трудностей, из тихого знания, что этот человек — не случайный, 
а единственный, потому что он был рядом, когда было невыносимо, и не ушёл.
 Это не химия. 
Нет!  
Это зрелая привязанность, то, что Джон Боулби, создатель теории привязанности, считал основой человеческого выживания: не восторг, а надёжность. 
И вот этот-то тип любви — единственный, который выдерживает столкновение с жизнью... в литературе почти не описан. 
Литература любит страсть и страдание. Как и сейчас СМИ, ТВ, интернет... Про тихую, крепкую, выношенную любовь писать неинтересно — она не даёт конфликта. 
Но именно она-то и есть та самая гармония, о которой столько говорят и так мало знают.
Один из самых красноречивых примеров Чехова, с его собачкой… 
Ну, та, что с дамой — для примера темы животрепещущей… 
Написано, конечно же, гениально, но ведь и там обычные слова, услышанные Гуровым от друга, невероятно возмутили… 
Якобы унизили его Любовь… 
Ну, вы помните, когда повесы два из клуба выходили, в котором жизни прожигать изволили никчёмные свои, исхлёстывая их пустоты кнутом…
Гуров в восхищении и громко буквально выкрикнул: Ах, если бы вы только знали, какую я повстречал женщину в Ялте! Если бы вы только могли знать!
И вот здесь — остановитесь на секунду. 
Как вдруг ни с того ни с сего после равнодушной паузы— «Дмитрий Дмитрич! — окликнул друг. — А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!»
И вот  он— удар. Не кулаком — словом. Три слова, пустые, бытовые, ни о чём. Но именно они  как пощёчина. 
Потому что именно в этот момент, когда Гуров стоял на пороге откровения, когда он кричал о том, что переполнило его существо, именно тогда друг вспоминает рыбу. 
Не из злобы — из органики. Для него рыба важнее. Естественнее. Реальнее. И тем страшнее.
Ведь это не просто восторг был у Гурова. 
Это крик человека, который впервые за долгие годы почувствовал себя живым, и не может это переживание ни с кем разделить. 
Не может, потому что вокруг — те самые повесы, для которых осетрина важнее любви. Для которых жизнь измеряется не глубиной, а аппетитом. 
И Гуров вдруг оказывается в положении, знакомом каждому, кто пережил подлинное внутреннее преображение.
Когда ты полон, ты переполнен, тебе есть что сказать, а слушать некого и некому. Не потому, что люди плохи,  а потому, что они говорят на другом языке. 
Для них то, что с тобой случилось — не событие. Не чудо. Не переворот. А странность, причуда, излишество. 
Ну, влюбился мужик в Ялте — ну и что? Бывает. Пройдёт. Осетрина-то с душком — вот это да, это важно, это предмет.

Ему хотелось кричать об этом чувстве, но не с кем было поделиться.

И это «не с кем» — не бытовая деталь, а экзистенциальное одиночество. Психология называет это переживанием неромантизированной реальности.
Человек, испытавший трансформирующий опыт, возвращается в привычную среду, и обнаруживает, что среда не изменилась вместе с ним. 
Я специально вставляю сюда замысловато-равнодушные, нечеловеческие формулировки, которые  должны оставаться только между самими психологами. 
Для определения диагноза и правильного лечения, если оно требуется. 
Гуров стал другим, а мир остался прежним. И от этого разрыва — невыносимое одиночество, может быть, самое глубокое из всех, потому что ты не один среди людей.
Ты один среди людей, которые тебя не слышат.

А это то, что Виктор Франкл назвал экзистенциальным вакуумом. Дескать, человек полон смысла, но смыслу некуда излиться.
Я уже говорила о том, что специально выискивала эти умные объяснения, чтобы подчеркнуть всем вам и самой себе:
 насколько они далеки от того, что мы чувствуем во время обращения к психологам, когда нам не до расшифровки замысловатости, повышающей стоимость посещения... 
Нам бы снять эту тяжесть головы и души, с которой мы еле принесли себя за помощью, но нет...
И вот в этом и кроется тот самый корень многих  наших, бегущих в никуда, поступков. 
Измен,  побегов он непонимания, многих разрушений: не порок толкает человека от любимого, а невозможность быть услышанным.
Гуров не мог бы рассказать о возникшей внутри пустоте жене — она не услышит. Так  он думал...не пробуя. Потому что сам  не слышат её. 
И, как оказалось, не мог и друзьям — они не услышат. Не мог себе, потому что сам ещё не понимает, что с ним произошло. 
И остаётся один путь — к той, единственной, которая слышала. К Анне Сергеевне. Не потому, что она лучше всех, а потому, что она единственная, с кем он был настоящим.
Но тишина была ему ответом, словно он ничего не произносил.

И эта тишина — страшнее любого упрёка. Упрёк хотя бы означает, что тебя услышали. Тишина означает, что тебя нет. Твои слова растворились в воздухе, как не бывало. 
Будто он и не кричал, и не любил, и не жил, а просто шёл из клуба, как все, и думал о еде. И в этой тишине — весь ужас жизни, которая не признаёт глубины. 
Которая редуцирует человека до его функций: чиновник, игрок, муж, едок. Всё, что сверх — лишнее, ненужное, смешное. Любовь — смешно. Страдание — смешно.
 Восторг — смешно. Осетрина — серьёзно. И человек, которому нечего сказать об осетрине, но всё внутри горит от любви, вызывает недоумение, а не сочувствие. 
Как зверь, который говорит на языке, которого никто не знает.
И вот тот самый парадокс, ради которого, может быть, и написан рассказ: вкус осетрины оказался сильнее вкуса любви. 
Не потому, что осетрина важнее — а потому, что она — здесь, сейчас, осязаема. 
А любовь — там, в Ялте, в прошлом, в воспоминании, в чём-то, что, может быть, и не было вовсе — а только померещилось. 
И Гуров, весь поглощённый воспоминанием, вдруг грубо, жестоко возвращается в реальность — реальность клуба, порога, вечера, рыбы.
 И это возвращение — больнее любой разлуки. Потому что разлука с любимой — всё ещё любовь. 
А разлука с самим собой, с тем новым собой, который родился в Ялте, — это смерть при жизни. И Гуров чувствует её — эту смерть — но не может назвать. 
Не умеет. Не научен. И потому ненавидит не себя,  а мир, который не даёт ему быть. Который требует, чтобы он был прежним. Чтобы забыл. Чтобы вернулся к осетрине.

И вот тут — момент тончайший, психологически безупречно выписанный Чеховым. Гуров возмущается не жизнью — он возмущается зеркалом. 
Друг этот, с его осетриной, — не враг и не завистник. Он просто — отражение того мира, которому Гуров принадлежит и от которого хочет убежать, не имея на то сил. 
Ведь если жизнь так отвратительна,  что же мешает уйти? Честный ответ жесток: мешает то, что эта жизнь — его собственное творение. 
Он сам выбрал клуб, карты, этот город, эту жену. Он сам вылепил из дней своих то, что теперь называет «сумасшедшим домом». 
И возмущение его — это стыд, переодетый в негодование. Психология тоже знает это состояние: проекция. 
Человек приписывает внешнему миру источник своего страдания, чтобы не встречаться с внутренним. 
Легче проклясть «нравы дикие» и «лица», чем признать: эти лица — твои сотоварищи по выбору, который ты делал каждый день, каждое утро, когда оставался.
— Какие нравы дикие! — в бессилье Гуров рассуждал. — Какие лица! А ночи, бестолковые какие… Неинтересные, пустые дни… 
Игра лишь в карты, обжорство, пьянство и разговоры об одном… Какая куцая, пустая жизнь… И убежать  никуда нельзя… Уйти… 
Как будто в сумасшедшем доме… или арестантской яме.

Ну, так и хочется воскликнуть: «Насильно, что ль, тебя так заставляли жить?! Без забот… 
По клубам игровым ночами шляться, пока жена с твоими же детьми денно и нощно занималась, чтоб настоящими и цельными смогли бы вырасти они? 
Чтоб не сгорали, как отец, от прожигания пустого жизни».
И это, пожалуй, самый горький вопрос, который можно задать не только Гурову,  но и любому, кто, живя в комфорте, жалуется на его тяжесть. 
Жена, о которой в рассказе сказано чуть. Она ведь не фон. 
Она человек, который каждый день поднимался раньше него, укладывал детей, решал, что приготовить на ужин, проверял уроки, сидел у постели заболевшего ребёнка. 
И пока Гуров в Ялте гулял с дамой под южным небом, слушая, как шумит море,  она, быть может, тоже слушала тишину.  Тишину горького одиночества на головками спящих детей.
Тишину квартиры, в которой муж снова не пришёл вовремя. И это не морализаторство, а просто другая точка зрения. 
Та, которую Чехов намеренно оставил за кадром, но которая существует, потому что не может не существовать. 
Толстой в «Анне Карениной» показал обе стороны: и Анну, задыхающуюся в браке с Карениным, и Каренина. 
Который тоже любил, по-своему, и детей, разорванных между родителями. У Чехова — только одна сторона. И от этого — ещё горше.

А ведь в жизни, не в литературе — в самой обычной жизни, — сколько таких Гуровых проходят мимо своих жён, не замечая их. 
Не потому, что злые,  а потому, что ослеплены. Ослеплены идеалом, которому ни одна реальная женщина не соответствует. 
Идеалом, созданным не ими — культурой, романами, кино, СМИ, ТВ. Девушка, которую он полюбил двадцать лет назад, она ведь и была такой: юная, трепетная, непрочитанная. 
А теперь — прочитана, изучена, известна до последнего вздоха. И он не понимает, что это не она изменилась — это он перестал смотреть. 
Перестал видеть в ней чудо, которым она была и осталась, просто уже в другом качестве. 
И вот это неумение видеть заново — главная трагедия не Гурова, а всех нас. 
 Анна Сергеевна в «Даме с собачкой» — она ведь тоже в браке несчастна, тоже бежит в Ялту от душной, бессмысленной жизни. 
Но Чехов почти ничего не говорит о её муже — он вынесен за скобки, как некая абстракция, и это подозрительно... 
Не так ли и мы выносим за скобки тех, от кого уходим? 
Не так ли и нам легче, когда тот, кого предаёшь: безликий, безгласный, нечеловек?

Всю эту бурю, якобы, в нём подняла любовь,  предполагает Чехов… 
Но не утверждает… 
Да, любовь сильна… 
Кто б спорил с ним?
 И очистительная сила её — на нас влияет благотворно. Он и не думает судить своих героев за их греховное падение. 
Ведь оба в браке состоят они… Нарушают клятву… Он ставит многоточие… Самим нам доверяет разобраться. На знаке вопросительном заканчивает свой рассказ…
Но мысль автора ясна, что жизнь без любви ещё более греховна. Что утешение они нашли друг в друге, стимул жизни, оправдывая тем поступок. 
Каждый человек имеет право на счастье и на любовь. 
Казалось, что сама судьба предназначила их друг другу… 
Им было непонятно для чего: и он женат, и замужем она? 
Казалось, что ещё немного, и решение будет найдено… 
Тогда и жизнь новая, прекрасный след.

И вот здесь, в этом хрупком «ещё немного» — весь Чехов. 
Он не даёт ответа. Не потому, что не знает,  а потому, что ответа нет. 
Или, точнее, ответов столько, сколько людей. 
И каждый — не до конца верный. 
Потому что любовь, настоящая, та, что переживает химию и скуку, и усталость, и осетрину с душком.
Она не в Ялте и не в новом человеке. 
Она, может быть, в том самом, от кого бежишь. 
В том, кто варил тебе кофе каждое утро, пока ты мечтал о море. 
В том, чьё лицо ты перестал видеть — не потому, что оно изменилось, а потому, что ты перестал смотреть. 
Но Чехов не говорит этого прямо. Он мудрее. Он оставляет нас на распутье — с чувством, которое нельзя назвать ни оправданным, ни осуждённым. 
С любовью, которая: и побег, и возвращение, и грех, и спасение. 
С осетриной, которая, может быть, не с душком — а просто мы разучились чувствовать её настоящий вкус.

Я видела столько людей — не в романах, а наяву,  которые уходили и возвращались, которые предавали и каялись, которые строили заново и снова рушили. 
И знаете, что я поняла? 
Что самый трудный путь — не к новому человеку. 
Самый трудный путь — обратно. 
К тому, кого знал наизусть, и решил узнать заново. 
Не потому, что это правильно или добродетельно. Нет. 
А потому, что именно там, в этой узнанной заново близости, может скрываться то самое, что мы всю жизнь ищем на стороне: человек, который нас видит. 
Нас это пугает, потому что впервые заставляет увидеть истинного себя. И это тяжесть сложнее всего занести туда, где твоим был и остается. 
Ждал тебя. Который видел,  и продолжает видеть, несмотря ни на что. 
И если научиться смотреть в ответ, может быть, и не нужна будет ни Ялта, ни дама с собачкой, ни осетрина с душком. 
Может быть, достаточно просто — не отводить глаз.
                                        
Audio — сопровождения произведений
вы можете услышать на Fabulae.ru
автор — Надежда Шереметева-Свеховская.
https://fabulae.su/autors_b.php?id=8448

Это может быть любопытно.
https://fabulae.su/autors_b.php?id=17576