Три истории CCII

Дым из трубы не валит, лишь ветер свищет в ней.
Покосилась изба, как пьяный казначей.
Потемнел, почернел, врос в землю сруб седой.
Говорят старики, обходят стороной.
Первый был тут кузнец – могуч, широк в плечах,
Да потух, как свеча, угас в его очах
Огонёк заводной, и сгинул без следа.
Проклят дом, говорят, такая вот беда.


После дед поселился, фронтовик, в орденах.
Говорил, мол, не верю, это всё только страх.
Топором помахал, поправил частокол.
Да хватил его хрип за праздничным столом.
Закатился зрачок, упала голова.
И пошла по селу недобрая молва.
Будто стены хранят старинный, лютый грех.
И не будет житья в том доме ни для тех, ни для всех.


Приезжал горожанин – важный, с брюшком, в очках.
Хохотал над молвой о ведьмах и чертях.
"Всё куплю, отремонтирую, будет тут рай!"
Не успел, не дожил, кричал лишь "Помирай!".
То ли сердце схватило, то ли ужас в ночи,
Только тени по стенам плясали, как сычи.
Забрала его "скорая", только толку-то с ней?
Этот дом – он голодный до жизни и костей.


Может, ведьма тут сгинула, может, золото тут,
Или просто земля не приемлет уют.
По ночам скрип и стоны несет по полям,
И нечистая сила гуляет по бровям
Крыши старой, гнилой, словно черти в аду.
Гроба пустого, кошмар наяву.





# # #





Однажды мужик
смотрел на луну
колодезным оком
в ночную дыру
всё видел, как есть –
кривую струну
надтреснутый бубен,
седую сосну
жевал коромыслом
щербатый овраг
ворочался в ранах
помятый кабак
и воздух свинцовый
был горек и наг
да в черепе бился
чугунный кулак
луна, как подкова,
висела бела
молчала о том,
что когда-то была
невестой, а после
калёной дотла
и всю свою душу
ветрам раздала
смотрел он в неё,
как в пустое ведро
в котором плескалось
одно серебро
ни зло, ни добро,
ни ребро, ни перо
лишь горькое солнце
на карте Таро
круглолицая дева,
медный пятак!
кто продал за грош
свой последний чердак
способен узреть
в грации ночи
того что не сглазить
ни одной порчей





# # #



НЕРАВНЫЙ БРАК

Князь старый, чахлый и седой,
Владеет ей, как вещью злой.
Отец мой, чести позабыв,
Свой род проклятью осудив,
Сменял дитя на блеск палат,
И я теперь – его заклад.
В очах моих погас рассвет,
Мне восемнадцать горьких лет.
В зеркалах тусклых вижу тень,
Считаю я проклятый день.
Венчальный звон – как похорон,
Души моей предсмертный стон.
Холодный шелк, алмазов лед,
Кто слезы девичьи прольет?
О, рок безжалостный, немой,
Зачем глумишься надо мной?
Его рука, как мертвый лист,
Касанья взгляд его нечист.
Он шепчет льстивые слова,
А я ни мертва, ни жива.
Скрипят дубовые полы,
В покоях холод вечной мглы.
Забыты смех и песни все,
Роса застыла на косе.
Луна в окно глядит одна,
Моей тоскою сражена.
Я пленница в тюрьме из злата,
И нет мне из нее возврата