Не твоя поляна

Вторник на кухне напоминал эвакуацию при пожаре. Дядя Жора лютовал так, что подгоревший лук казался меньшим из зол. Вчера клиент нашел кусок пластика в пицце «Маргарита», а сегодня банкеты вернули три сета роллов с пометкой «сухо». — Вы чем тут смотрите?! — ревел шеф-повар, нависая над раздачей. — У вас руки из жопы растут! Вам волю дай — вы борщ водой разбавите! Хафиза, выписанная накануне с диагнозом «растяжение связок», сидела на ящике в углу со льдом на лодыжке и вещала: — ...а я ему говорю: таракан — он санитар кухни! Он чистоту любит! Я им там всем в больнице рассказала способ морить их нашатырем с яйцом. Они меня теперь главврачом считают, обходят стороной. Её болтовня раздражала всех, кроме Фируза. Фируз молчал. С утра у него внутри была выжженная пустыня.

Лены не было. Она не пришла к открытию. Не пришла к обеду. Телефон был недоступен. Фируз набрал её номер только вечером, когда смена схлынула. — Алло... — голос Лены звучал глухо, сквозь вату. — Фируз... я не приду завтра. И вообще пока не знаю когда. — Что случилось? Ты где? Голос мертвый совсем. — Вероника вызвала скорую. Спина... защемление или грыжа, они не поняли. Меня положили. Нервная почва, говорят. Неделю минимум валяться. В трубке послышался шум больничного коридора. — Я сейчас приеду. К какой больнице? — Нет, — отрезала она жестко, слишком жестко. — Даже не думай. Мне сейчас не до тебя, понимаешь? Совсем. Тут дочка истерит, врачи ходят... Я сама справлюсь. Передай дяде Жоре, что я на больничном. Скажи — спину сорвала. Она отключилась.

Весь следующий день Фируз работал как автомат. Лицо его стало каменным, скулы заострились. Хусния пыталась крутиться рядом, подкладывала ему лучшие куски рыбы, заглядывала в глаза: — Устал? Давай помогу... Он отстранялся механически. Поле боя освободилось: Лениной швабры не было слышно, её тихого смеха — тоже. К вечеру план созрел. Холодный, тяжелый, мужской. Если женщина болеет, мужчина должен говорить с тем, кто мешает ей жить.

Он отпросился у Жоры пораньше. Его белая «Калина», пахнущая краской после ремонта, остановилась у знакомой панельки около девяти вечера. Он поднялся на этаж. Нажал звонок. Долго. Звонко. Открыла Вероника. В домашнем халате, с хвостиком. Увидев его, она даже не удивилась. Лишь скривила губы. — О, гарем приехал. Чего надо? — Поговорить надо, — Фируз шагнул через порог, оттесняя её плечом. — На кухню пойдем.

Они встали друг напротив друга посреди тесной кухни.  — Твоя мать в больнице лежит, — начал Фируз тихо, но каждое слово било как молотком. — Спину сорвала. А ты  мне двери открываешь хамством. Хорошая дочь. — Ой, только не лечи меня про дочерний долг, гастрик, — Вероника закатила глаза. — Я эту шарманку десять лет слушаю. «Вераничка, потерпи, мамочке тяжело». Надоело. Она взрослая баба, пусть свои проблемы решает сама, а не ищет себе папика помоложе.

Фируз побагровел. Слово «папик» обожгло сильнее кипятка. — Какой папик? — его голос стал низким, вибрирующим. — Ты слепая? Или просто злая дура? Я люблю её. Понимаешь? Люб-лю. Не потому что она русская экзотика для таджика. А потому что когда я рядом с ней, я дышать могу нормально. Воздух чистый становится. — Да плевать мне на твой воздух! — взвизгнула Вероника, вскакивая. — Очнись! Ты себя в зеркале видел?! Ей сорок пять! У неё дочь твоя ровесница скоро будет! Это биология, детка! Через пять лет тебе тридцать шесть — расцвет сил. А ей пятьдесят! Морщины, климакс, давление скачет! Что ты будешь делать? Сидеть и смотреть, как она рассыпается?!

Она говорила это жестоко, цинично, словно читала медицинскую карту. Но потом вдруг сбавила тон. Агрессия ушла, осталась холодная, расчетливая логика хищника. — Послушай меня внимательно, — Вероника наклонилась над столом, глядя ему прямо в зрачки. — Я против тебя лично ничего не имею. Ты, наверное, даже хороший парень. Крепкий. Но давай без розовых соплей. Вы из разных миров. Мы русские. У нас менталитет другой. Ты привык, что жена — это функция. Детей рожать, лепешки печь, голову опускать. А она другая. Она одиночка, волчица загнанная. Вы сломаете друг друга. Она перевела дух. — Сейчас у вас страсть. Химия. Понятно. Таджикский мачо взял русскую крепость. Эффектно. Но химия проходит, Феруз. Всегда. И что остается? Разница культур пропасть огромна. Воспитание разное. Через год тебе станет скучно с её котлетами и разговорами о сериалах. А ей станет стыдно вывести тебя в люди. Вы чужие. Это не семья, это курортный роман длиной в осень. Закончится октябрь — закончитесь и вы.

Фируз слушал. Пока она говорила, его лицо темнело. Руки, лежащие на столе, медленно сжались в такие кулаки, что побелели костяшки. Ему хотелось схватить этот тонкий аристократический нос двумя пальцами и сломать. Заткнуть этот умный, ядовитый рот навсегда. Стереть эту снисходительную улыбку. Но он остался сидеть. Только желваки ходили ходуном.

Когда она замолчала, он долго смотрел на неё исподлобья. Прищур глаз стал опасным, азиатским. Потом он медленно встал. Стул скрипнул по линолеуму. — Не хотел бы я, — сказал он очень тихо, почти шепотом, — чтобы моя любимая дочь была похожа на тебя.

Он развернулся. Не прощаясь, не хлопая дверью. Просто вышел. На лестничной клетке он прислонился спиной к холодной стене лифта и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он впервые в жизни столкнулся с таким ледяным, интеллектуальным презрением. Хусния шипела ядом — это было понятно. А тут... его препарировали, взвесили и выбросили как неподходящий биологический вид.

Возвращаться к Лене сейчас нельзя. Его появление вызовет новый виток скандала. Он сел в машину. Достал телефон. Стер сообщение «Я всё решу», которое напечатал, но не отправил. Впервые за долгое время сильный, здоровый мужик почувствовал себя маленьким и абсолютно беспомощным.