того страха пуще

               
          

… ангел пернатый когтистою лапой
внеочерёдную ставит заплату
на одеяло-лоскутный-живот:
дует и плюет щекатой мордатой –
всё, обещает мне, всё заживёт
кругленькой свадебкой скоробогатой,
а дату, как жулик, жуёт и жуёт –
но я-то, но я-то –  вполне дегустатор –
уже и поверила взад и вперёд
щёкотной мякоти языка-то:
ангела толще кто же соврёт –
зенькают буркалы пубертатные
дуется в трубы синдбад-пароход –
и вот…

ангел другой, дух кривой, полосатый
рык издающий из неба норы,
где не прикрыто белёсою ватой,
где волосатые ищут миры
в тверди горбатой…
ишь, растопырил свои образа-то
в петли слепые под купол коры:
все разорил муравейные даты
и напрямик пятернёю косматой
влез между уровнями дыры –
влез, оттолкнулся от левела правого
в нижний  и левый – не сыщешь управы-то –
ихх! –  раскачался ангел игры

третьего ангела звать доппельгангер –
думала я,  что невидимый  ангел –
этот тихоня пристроил у ног
бесспотыкательный чудо-шнурок,
будто в бутон,  в лоб-затылок втемяшил
розовый шип, чтобы помнила наших –
я бы и помнила, если бы где-то
он  не вкрутил мне пружинку вот эту:
шишечку в лунку, амигдалу-ящерку –
то сторожить, что, гляди,  и растащат,
ибо священная туша придушит
часом полуденным самую лучшую,
кистью и тушью, картинку грядущего,
прямо с-под ног у меня вырастущую,
прочего пуще…

… я тут – четвёртая –
где-то меж ними тремя распростёртая –
между их бёдер, углов, пифагоров
вижу квадрат своего приговора,
цветом которого вымажут стены,
вкатят на сцену зрачок ойкумены
и пригвоздят между крестиков нолик…
«дайте мне этого красного, что ли!» –
вдруг завоплю – чечевицей кусамы
брызну туда, где отверженный самый
вновь прирастает по оккама бритве
манной безвкусной, яичком разбитым
из-под пеструшки мамы…

но!
«некрасиво устраивать публичный конец света для своих личных дел» –
сказывал Лемм мне... это вспоминая, теряя смелость, спелость, самость,
бубнить я стану, будни теребя, как будто край матерчатый подола,
выпрашивая дозу обезбола: твоя пусть воля, не моя, а я – любовью
начну именовать тебя…
 
это  сработает – или, точнее,
страха того оно станет страшнее –
туже, вернее схватит за шею
шизофрении ужас невольный,
что пролечу её штольней угольной
в ушка игольного малую дверцу –
и затворится…

и я
иноверцем, я – иноходцем 
буду дробиться в бездонном колодце:

не дописала страницу текста, не надписала над ней конверта,
не исследив квадратуру сердца вплоть до испуга его конца…
 
вдруг не узнаю их
друг во друге –    
ни твоего, ни своего лица.