Горькая улыбка выживших

Понедельник ворвался на кухню электрическим веником. Юля уехала к морю на выходные, оставив «на хозяйстве» Дядю Жору, что автоматически означало: режим работы — концлагерь без права переписки.

Парвина работала в режиме замедленной съемки. Если бы маленькая писклявая чернокожая служанка Скарлетт О’Хары из старого Голливудского фильма «Унесенные ветром» решила эмигрировать в Россию и устроиться поваром холодного цеха, она выглядела бы именно так. Огромные печальные глаза, движения рук, полные трагизма, и вздохи такой глубины, будто из неё выкачали весь воздух.
Она пыталась чистить картофель. Нож в её маленьких пухлых пальцах двигался со скоростью спящей улитки.
— Ой... — всхлипнула Парвина, глядя на очищенную картофелину размером с вишню. — Кожура такая толстая...

Лена, увидев это издевательство над овощами, отложила свою стопку контейнеров.
— Дай сюда, горе луковое, — Лена встала рядом. Её движения были точными, экономными. Картофельная шелуха полетела в ведро ровной стружкой. — Ты его не чистишь, ты с ним прощаться пытаешься. Резче надо, как врага бьешь.
— Леночка... — Парвина прижала руки к груди. — Ты святая! У тебя сердце золотое!
Через пять минут ситуация повторилась с мидиями. Черные ракушки никак не хотели открываться под нежным нажимом Парвины.
— Они закрылись! — прошептала она, роняя слезу прямо в гастроемкость.
Лена молча оттеснила её плечом, взяла короткий нож и за минуту вскрыла всю партию.
— Ешь давай, — буркнула Лена, протягивая ей конфету. — А то в слезах утонешь.

Хусния сегодня была тенью самой себя. Обычно она носилась по кухне фурией, раздавая указания и сверкая глазами. Сегодня же она двигалась плавно, бесшумно, словно пантера с перебитым хребтом. Когда закончилась десятилитровая бутыль воды на раздаче, Хусния просто подошла, обхватила пластиковую громадину руками, подняла её со стола и медленно, опустила на пол. Затем так же молча подняла новую, полную, и водрузила сверху.

Лена, несшая мимо стопку тарелок, замерла.
— Ты сдурела?! — шепотом рявкнула она, ставя тарелки на стол. —   Спину беречь надо! И хочешь опущение матки заработать?!
Хусния обернулась. Глаза, обычно горящие черным огнем, сейчас были красными, воспаленными. В них стояла такая густая, неприодалимая тоска, что Лене стало физически холодно.
— Уже, — тихо ответила Хусния. Голос был пустым. — Всё уже давно там. Внизу. И матка, и жизнь моя.
Она посмотрела сквозь Лену, развернулась и пошла мыть витрину, яростно, но беззвучно размазывая стеклоочиститель.

Внутри у Лены что-то оборвалось. Жалость сменилась тяжелым пониманием. Красивая, молодая, сильная узбечка излучала радиацию абсолютного одиночества.
Позже, когда Фируз подошел к ней за новой порцией заготовок, Лена поймала его за рукав футболки.
— Поговори с ней, — кивнула она в сторону Хуснии.
Фируз удивленно поднял брови:
— Зачем? Я ей кто? Мы даже не дружим. Она злая всегда.
— Нельзя быть таким эгоистом, — Лена мягко улыбнулась, притягивая его ближе. — Ты вон светишься весь, аж глазам больно. Поделись теплом. Ей погреться надо.
Она легко, почти невесомо коснулась губами его щеки, заросшей жесткой щетиной. Фируз замер, вдохнул запах её шеи и впервые за день расслабился.
— Хорошо, Елена-ханым. Как скажешь.

В горячем цеху царило веселье. Толик и Джонибек гоняли Женю-заготовщика.
— Женя, мать твою, где брусника для утки?! — ревел Толик.
— Мне кажется, — важно заявил Женя, выглядывая из-за огромной кастрюли борща, — утка предпочитает клюкву. Брусника слишком буржуазна для пролетарского мяса.
Джонибек схватился за голову:
— Какой клюква, академик?! У нас меню утверждено! Бегом в морозилку! И почему твой колпак съехал на ухо? Ты похож на гриб-поганку после ядерного взрыва!
Женя поправил колпак, сделав вид, что глубоко оскорблен эстетической оценкой своего головного убора, и умчался выполнять поручение, бормоча под нос формулу идеального бульона.

Мелис и Юра-Красавчик работали на одном столе. Это было шоу.
— Смотри, как надо ролл крутить, философ, — басил Мелис, заворачивая огромную «Калифорнию». — Рисом наружу, душой внутрь.
— Ваша душа, коллега, судя по размеру порции, занимает половину холодильника, — парировал Юра, работая пальцами с грацией пианиста. — Вы кладете огурец так, будто он вам задолжал денег. Легче, маэстро, мы делаем еду, а не закладываем фундамент ГЭС.
— ГЭС стоит, ролл ползет! — смеялся Мелис. — Угря давай, аристократ хренов. Твоя очередь платить за проезд.

Вечером смена наконец схлынула. Воздух пах усталостью и удовлетворением. Фируз вышел на улицу первым — он успел съездить в сервис, пока кухня затихала. Его старая белая «Калина», только что пережившая капиталку мотора, блестела мокрыми боками под фонарем.
Он открыл пассажирскую дверь перед Леной.
— Прошу, королева.
Лена села, с наслаждением втягивая запах чистого пластика.

Но дома их ждал сюрприз. Свет в прихожей горел. На банкетке сидела Вероника — дочь Лены. Двадцать лет, лицо бледное, губы сжаты в тонкую злую линию. Рядом стоял дорогой кожаный чемодан на колесиках.
— Привет, мам, — бросила она, не вставая. — Решила вернуться. Общежитие сгорело. Шучу. Меня отчислили. За аморальное поведение представляешь? Оказывается, спать с сыном декана — это аморально, а не стратегическое планирование карьеры.

Лена побледнела.
— Вера... Когда? Почему не позвонила?
— Хотела сделать сюрприз, — Вероника перевела тяжелый взгляд на Фируза, который застыл в дверях с пакетами еды. — Ну здравствуй, дядя сантехник. Или кто ты там?

Фируз напрягся. Атмосфера стала стеклянной, готовой разбиться от одного звука.
— Вероника, прекрати, — голос Лены стал стальным. — Человек привез мне продукты. Он гость.
— Продукты? — усмехнулась Вероника, доставая сигарету (хотя знала, что мать запретила курить в квартире). — Мам, очнись. Ему сколько? Тридцать? Тебе сорок пять! Ты серьезно думаешь, что ему нужны твои котлеты? Посмотри на него. Он красивый, молодой, горячий. Ему просто скучно трахать своих узбечек, захотелось экзотики. Русской разведенки с прицепом.

Каждое слово било наотмашь. Но самое страшное было то, что в глазах дочери Лена видела не только хамство, но и животный страх остаться одной.
— Замолчи, — тихо сказала Лена.
— Не замолчу! — взвилась Вероника. — Пока ты тут устраиваешь личную жизнь, про меня вообще забыла? Я приехала — меня даже никто не встретил! Мне жить негде! А ты... ты улыбаешься! Ты хоть понимаешь, как жалко ты выглядишь? Почти вся седая и бежишь к первому попавшемуся черно... восточному мужику, который тебе в сыновья годится!

Фируз поставил пакеты на пол. Тихо сказал:
— Я пойду. Не буду мешать семье.
— Валите, валите, — махнула рукой Вероника. — Только унитаз почините сначала, а то вдруг прорвет от страсти.

Дверь за ним закрылась мягко, без хлопка. Но грохотнуло внутри Лены. Она медленно повернулась к дочери. По её лицу ничего нельзя было прочитать.
— Раздевайся, — сказала она мертвым голосом. — Чемодан в мою комнату. Спать будешь на раскладушке. Ужин на плите.

Они проговорили до трех ночи. Сначала кричала Вероника, потом плакала, потом снова кричала о несправедливости жизни. Лена слушала, гладила её по волосам и молчала. Она рассказала про кредит, про Айку, про Хуснию. К рассвету они обе выжатые лежали на кровати Лены. Вероника уже спала, подложив ладошку под щеку, превратившись обратно в маленькую испуганную девочку.

Лена смотрела в потолок. Сон не шел. Она думала о словах дочери. «Жалко выглядишь». Может быть. Наверное. Но когда Фируз целовал её в подъезде, прижимая к холодной стене, ей не было жалко. Ей было страшно, жарко и живо. Впервые за много лет — по-настоящему живо.

На губах Елены появилась горькая, кривая улыбка. Любовь оказалась делом хлопотным, грязным и неблагодарным. Особенно когда приходится выбирать между прошлым (дочерью) и будущим (собственным правом на счастье).
Она закрыла глаза. И провалилась в тяжелый сон.