Веревка и мыло

Жена ушла на работу в семь утра. Впервые за три месяца. Она вырвалась. Вырвалась из этого ада, из этого бесконечного мяуканья, из этого пуха, из этих глаз, которые смотрели на неё отовсюду — с холодильника, со шкафа, из-за шторы, из-под дивана.
Муж остался. Один. С ними.
Наша кошка Мурка, которую мы взяли «для души», родила два месяца назад. Семерых!. Мы думали — пристроим. Мы даже объявление дали. Но тут цены выросли. На всё. На корм, на наполнитель, на молоко, на бензин, на жизнь. И люди перестали брать котят. Потому что кому нужен кот, когда самому жрать нечего.
Так у нас стало восемь кошек. Восемь кошек в двухкомнатной квартире. И ни одной лишней копейки.
Утро началось с того, что один котёнок упал мне на голову. С потолка. Я не знаю, как он туда забрался. Я не знаю, как они все туда забираются. Но они там. Как обезьяны. Как партизаны. Как маленькие пушистые террористы.
Я сижу на кухне. Пью чай. Точнее, воду. Потому что чай закончился. Как и сахар. Как и печенье. Как и надежда.
На кухню входит Мурка. Смотрит на меня. В её глазах — усталость. Такая же, как у меня. Она тоже не хотела эту жизнь. Но кто её спрашивал.
Над головой — топот. Как будто там не котята, а слон. Маленький, но слон.
Я открываю телефон. Пишу жене:
«Они опять на потолке».
Она не отвечает. Она на работе. Она счастлива. Она в мире взрослых людей. Где нет котов. Где есть кофе. Где можно просто сидеть и молчать.
Над головой что-то падает. Потом мяукает. Потом ещё раз падает. Я не встаю. Я знаю, что там ничего не разбилось. Потому что разбивать уже нечего. Всё разбито. Давно.
Я пишу жене снова:
«Они съели остатки корма. Корм стоит как крыло от самолёта».
Тишина. Потом приходит ответ:
«Купи дешёвый».
Я смотрю на цену в магазине. Дешёвый корм стоит как половина моей зарплаты. Второй половины нет. Потому что зарплата одна. И она маленькая.
Я пишу:
«Дешёвого нет. Есть только ипотека».
Она не отвечает. Наверное, у неё совещание. Или она просто устала. Или она тоже не знает, что делать.
Котёнок садится мне на плечо. Смотрит в телефон. Читает. Потом смотрит на меня. В его глазах — вопрос. Как у жены. «Ну что, папа, как мы будем жить?»
Я не знаю.
Я смотрю на потолок. Там ещё трое. Они смотрят вниз. Как будто ждут команды.
Я пишу жене:
«Верёвка и мыло в доме есть?»
Она отвечает мгновенно. Впервые за день.
«Что?! Ты с ума сошёл?!»
Я пишу:
«Нет. Просто хочу помыться. И повеситься. Одновременно. Экономно».
Она молчит. Потом пишет:
«Дурак. Я люблю тебя. Я скоро приду».
Я смотрю на кошек. Они смотрят на меня. Восемь глаз. Плюс Мурка. Десять.
Я пишу:
«Приходи. И принеси корм. И верёвку. И мыло. И вторую работу».
Она отвечает:
«Купила корм. Иду. Верёвку не купила. Обойдёшься».
Я улыбаюсь. Первый раз за день.
Потолок снова топает. Котята прыгают. Мурка спит. Я сижу. Я жду.
Я думаю: может, всё не так плохо. Может, мы выживем. Может, корм подешевеет. Может, кошки уедут к бабушке. Может, зарплату повысят.
Может.
А пока — я глажу котёнка. Он мурлычет. Он не знает про цены. Он не знает про кризис. Он просто живёт. И я учусь у него.
Жить. Сейчас. Без верёвки. Без мыла. С кошками. С женой. С надеждой.